№ 24 (70) ZF писал на одной стороне листа, ровно, четко отставляя букву от буквы. Резко рвалась боль в сердце, закусывал губы и... пережидал, когда боль утихнет и когда остынут вдруг вспыхнувшие щеки. И опять трусил по улицам неделями, месяцами, годами... Савва сваливался... Тогда в ночь он шел к первой загородней станции, садился в поезд и уезжал... Там в маленьком городишке, в гостинице, Савва отсыпался, отдыхал... Ночами валились на него листы железа с высоты, он закрывал голову от них, а они, выгибаясь, летели-летели-летели, шаркались около головы железным скрежетом—и будили. Сазва привык к однообразному железному сну. Был и другой сон —и к нему привык Савва. Гнались за ним солдаты, улица узилась, из калиток, из ворот выходили дворники в красных рубахах, в жилетках поверх, рубахи казались короткими юбками, дворники показывали на него длинными, колючими пальцами. Пальцы доставали его, перегораживали дорогу и смыкались впереди. Савва бежал, а пальцы заострялись стальными наконечниками, трехгранными ‘иглами штыков. Тут вырастал полосатый верстовой столб, а на столбе белела деревянная дощечка, а на дощечке черными дырками букв глядело окно: „Лена“. Савва просыпался. Сибирь всплывала в снегах, в тюрьмах, в густых тынах тюрем, в широких рукавах Владимирки, как Волга у Каспия, растекшихся за Уралом. (Савва помнил дорогу страшную и трудную под звон кандальный туда, дорогу узкую, звериную, свободную оттуда... Сны о ней повторялись... Савва возвращался обратно. На вокзале выходил из вагона бритый, неузнаваемый человек с маленьким саквояжем, в синих очках, с тросточкой, проходил мимо стерегущих глаз сыщиков и спокойно садился на извозчика. Савва снимал комнату на людной улице и переставал быть Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем. В комнате жил солидный господин, живущий на проценты с капитала, любитель моциона, театра, цирка, обедающий по ресторанам и увеселительным заведениям, иногда ночующий не дома и приезжавший изредка навеселе, утром, с дамами, Бессрочный паспорт с полицейскими пометками возврашался из участка. Ha втором, на третьем месяце солидный господин исчезал. Квартирная хозяйка находила на столе . eg деньги за кварПриходило внезапно изнеможение. Уходил от сыщиков -и вдруг осганавливался. Хотелось спать, хотелось пойти им навстречу и сложить назади руки, чтобы больно и крепко скрутили, отвели и, главное, дали уснутьуснуть-уснуть и, главное, не прятаться ни от кого, не вертеть головой направо и налево и не уставать вытянутыми жилами на шее, не думать, не чувствовать, спать спать, спать... Сыщики бежали стремглав. Кидал на них последний острый взгляд,—и сердце вскакивало, выпрыгивало из груди, толкало-толкало-толкало вперед, не давался... Жажда уйти сменяла усталость—и ‘он уносился Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем. Уходил и смеялся, передыхая от погони в безопасном месте, вытирал липкий, мокрый, усталый пот. Ночью он лежал, приткнувшись на диване в богатой и роскошной квартире. И не мог закрыть глаз. От недосыпа приходила бессоница. Проклятые, золотистыми цветами, обои, приковывали глаза, дразнили и кололи, вдыхал запах кожаной мебели, духов, цветов-—и не было нужного чудесного сонного вина. Каждый городской камень сторожил Саввуб—сон давал изворотливость, хитрость, проворство, —глаза не закрывались. Как висячий желтый фонарь на ветру, Савва подрагивал на ногах и сипло, подолгу, говорил на массовках, на кружках, на собраниях, слушал тугим ухом, хрипло кричал, морщился, а потом снова уводил сыщиков от товарищей, тщетно искал приюта на ночь, хранил безопасность спавших в укромных местах складов литературы, оружия, техники... В шесть утра он слушал фабричные и заводские гудки... Иваны, Петры, Сидоры, Марьи всплывали разом в отягченном усталом мозгу, вспоминались лица, волосы, улыбки, скрюченные большие руки с твердой кожей, цыгарки, бороды... Савва снова собирал для себя кружки, массовки, собрания и говорил, в секунды укладывая, сказанное часами, высеченное, как на камне, такими мелкими-мелкими-мелкими бисерными строчками. Так... так... так—била кровь в настороженной голове. Савва видел, как протянулись к нему телеграфные провода от фабрик и заводов, изо всех улиц города, с задних дворов, из особняков, а повыше, над городом, на высоких фабричных трубах, провода шли со всей России. И провода оглушительно, звонко, уныло гудели в ушах. Он хватал их руками, они ускользали, а ee wd ускользали, обрывались, он, как телеграфист, работал на’ клавиа-* туре... торопился... не успевал... В бреду, будя хозяев, Савва просыпался, а пальцы всееще суетились и колотились по подушке. Пил жадно и ненасытимо воду, морщась от липкой и душной . испарины, косил глаза На белевшие окна и ждал дня. Савва вскакивал, искал бум:гу, карандаши, присаживался к столу и быстро, давя Фот, ВЦИК. Mersipnaagarsii с‘езд РКП (6). Tap ar ner nr ene en ee eg ee г Howe ee! 1 петр competes ae 5 мы > “у у ‘ “ ee caneien iacepastran espe shyn cee her imine nine д ноды ОЗ ЕАН 2 Saami mi NT gh Stas ти ру. В ночь полиция и жандармы оцепляли дом. В комнату ‘входили с обыском, рыли, поднимали полы, обдирали обои... На подоконниках, на косяках, слезя глаза, мучились прочитать кем-то написанные, неразборчивые слова. Карандаш стерся, обпылел, выцвел —и глаза у чтецов плакали, краснели нагугой. Обыс‹ивали ‘квартиру, весь дом... Городовой из дворницкой звонил по начальству, D.. eee eer us eet, Входили и выгрудь O CIOA, Делегаты у под‘езда Большого Кремлевского дворца, где происходит с‘езд, y р Py р