СЭРИВАНЬ-ВАТУМ moar. А. Шаихета B Батумской гавани эриванская гидро-зэлектрическая станция Путевые наброски Панама Hempamu стихотворений: „автомобили, тракторы и радио“. Чайные плантации, камфарные деревья, финиковые пальмы, бамбуки, молодые мандариновые деревья, согнувшиеся нод тяжестью золота, японские курмы, лишенные листьев и отягощенные краеными лакированными плодами. В середине декабря нежное и настойчивое. солнце прогревает спину, у ног плещется теплое синее море, & вдали, на фоне прозрачного горизонта, высятся недоступные таинственные и спокойные в холодном величии гигантские вершины Кавказа, Это Балум. Я хожу по звонкому песку в тропическом саду и чувствую даже сквозь бананы и магнолии ласковые и волнующие вздохи моря. . В окрестностях Батума два года тому назад находился большой мандариновый Эривань. Много лет тому назад я видел на старом пергаменте персидскую миниа‘ юру: молодая женщина, сросшиеся брови над темными, продолговатыми глазами, — _ лежит на берегу ручья цвета, бирюзы. В одной руке у нее ярко-желтая канарейка, в другой—яблоко цвета крови. Сегодня, прогуливаясь по берегу реки, я вздрогнул от неожиданности. Передо мной знакомая мне персидская миниатюра. Эривань расстилается по берегу реки, украшенному цветами осени. Пышные абрикосовые деревья осыпаны цветами, цвета желтой канарейки, и спускаются по пологому склону, вплоть до изумрудной ‘реки, а по ту сторону ее взбираются на гору, на Ласточкину крепость, и доходят до стены сардарских бойниц. По земле раскинуто золото. Как долго тянется осень в этом году по всему Кавказу, не желая расставалься с ним! Я видел, как она родилась однажды вечером в тифлисских садах, я видел ее в Боржоме, в каштановых рощах, среди беез и дубов, ‘я следовал за. ней по горам меретии и Мингрелии, и в жаркой долине Алазана. Я пробирался за ‘нею в багровых виноградниках Кахетии, и вот теперь она, все еще здесь, склонившгись над водою реки, любуется, как большой золотой павлин. Поднявшись до самого высокого места, широкой шоссейной дороги, которая окружает столицу Армении, я внезапно увидел залитую лучами заходящего солнца Эривань и не смог удержать восторженного возгласа: я увидал базар с толчеей ослов и груды фруктов, я увидел маленькие узкие улицы, залитые синей тенью, и надо всем этим скопищем, над убогими полуразрушенными дДомишками, отмеченными печалью восточной нечистоплотности,—бирюзовый купол, гордый и острый, как шлем воина. Мой товарищ—Ашот Цопаниан—становится нетерпеливым. Все эти „эстетические наслаждения“ кажутся ему потерей времени, и даже больше-—преступным расточительством тех минут, которые даны нам для построения социализма на земле. Ой любит искусство, но искусство революционное, массовое, побуждающее к коллективному ‘творчеству, братству пролетариата. Он слатает пролетарские стихи, он бледен, и глаза, его горят. Я запомнил только первую строчку одного из его сах. Тенерь маленький, очень умный, юркий инженер, с пламенными глазами, взобравшись на камень, показывает широким жестом на чудесное перевоплощение: все мандариновыедеревья выкорчеваны. Только два из них остались стоять, погрузив ствол в белую кашу извести; повсюду суетятся рабочие, устанавливаются огромные железные фермы, подвозятся малпипы, встает одетый в железобетон новый нефтерафинажный завод. Целый год работает здесь 600 человек. В конце зимы если не помешают дожди, работы будут закончены. _ Инженер говорит: . — Мы провели второй трубопровод из Баку в Балтум, на расстояний 840 км. Мы истратили па это 40 млн. рублей, но` с‘окономили гораздо больше. Мы перевозим ежегодно 150 млн. пудов нефти — 120 млн. но трубопроводу и 30 млн. по железной дороге; транспорт одного пуда по железной дороге стоит 22 кон., а по трубопроводу 41. коп. Оп счастлив и говорит безумолчно: — Все в железобетоне, все в железе, быстрота, экопомия, экспорт. Мне хочется подразнить его немножко, и я говорю ему: — Товарищ инженер, а вам не жалко было мандариновых деревьев? Вы их ерезали, когда, они были в цвету. Ето губы скривились в насмешливую улыбку. Он сказал: — Ох, мандарины в цвету, это старые сказки. Вот нала весна. И, протявув руку гордым жестом, он указал мне на, строящийся завод, на машины и на армию. рабочих Проезжая по СССР, я часто испытывал одно и то же чувство. Шаг человечества слышен здесь более четко. Окровавленное животное начинает пробивать дорогу к человеку. В СССР впервые за, историю мира человек сделал шаг вперед. Он перешахнул за грамь, отделяющую его от зверя, и рот его очистилея от крови. Он начинает видеть поверх географических границ и классовой розни красную зарю нового человечества, Tanaum Hempamu