талантов—„умеренности и аккуратности”, классический тип утодпика, — Молчалин ‘может быть рассматриваем не только как интересная сценическая антитеза, воинствующему и неукротимому Чацкому, не только как необходимый персонаж в грибоедовекой композиции, но и как символ „молчалинетва“ в общезначимом смысле Этого. слова, символ той самой Пошлости (не случайно это слово написано здесь с большой буквы), которая преследует по пятам не одного лишь грибоедовского Чацкого, но и всех протестантов, не желающих жвачно - равнодушно примиряться с гегелевской „разумной действительностью“ как в сфере житейского. быта, так и в области социального уклада жизни, Возьмем для иллюстрации этой мысли-—пу, Хотя бы, напр. общераспространенное в капиталистическом мире явление, которое известно под кличкой. меньшевистекого социал-предательетва. Разве же это не то же молчалинство, но только раздвинутое в политические рамки мирового масштаба? Разве это не всемертвящая политическая Пошлость, которая сойдет с исторической сцены лишь тогда, когда в мире не будет уже благоприятных условий для преуспеяния и расцвета пышным цветом срединного, межумочного. мещанства? Попробуйте соединить марксистско-образованную мыель мелкого буржуа с духом бесемертного грибоедовекого Молчалина,—и вы как рав получите сущность того, что называется 2-м Интернационалом. Молчалин строго различает два, рода „любви“: дочку своего шефа он любит „по должности“, ‘& хорошенькую румяную горничную Лизу по естественному влечению. И воциал-демократ из 2-го Интернационала „по должности“ любит марксову теорию, но наетоящую, подлинную симпатию питает к румяной, бойкой капиталистической философии жизни. Молчалин необычайно робок во время свидапий © Софьей, но лезет со своими откровенными поцелуями к Лизе. Герой из 2-го Интернационала, тоже чрезвычайно импотентен, . когда, ему приходится с опущенными глазками стоять. перед марксистской идеологией: ни она его не может вдохновить, ни ‘он ее ‘не в состоянии оплодотворить, Зато к буржуазной теории гражданского мира. и постепенного вра‚стания еоциализма в капитализм, — к теории, отрицающей идею необходимости классовой борьбы, он чувствует неудержимое и страстное влечение. Молчалин—полное олицетворение двух добродетелей: умеренности и аккуратности. Социал-демократ и всякого рода меньшевик не менееолчалина гордится тем, что он далек от »максимализма“ и политических излишеств „неумеренных“ ‘большевиков, что его чи: стенький и аккуратный меньшевистский костюмчик не отпугивает от пего буржуазных заправил жизни, Что он со своей на все пригодной серединностью и половинчалостью вполне приемлем и’для Пуанкаре, и для Чемберлена, и даже для ‘самого Гинденбурга. Эту аналогию можно было бы продолжать как угодно далеко, но досталочно и _ сказанного уже выше. Молчалинетво всегда, И везде обычно отравляло житейскую или политическую атмосферу, но в наши дни, в наше время все более и более обостряющейся классовой борьбы (накануне по‚следних и решительных битв труда с капиталом), молчалинство особенно бьет в нос, особенно разит трупным смрадом, особенно отвратительно, особенно напрашивается Ha презрительное к нему отношение. И если бы Грибоедов ничего другого не дал нам, кроме образа Молчалина, то и в этом случае его комедия имела бы право на наше сугубое внимание к ней, как к литералурному документу, свидетельствующему 0 том, что революционная мысль может пробитьея даже через толщу все ухудиающей политической реакции, вроде той, о характеризируетея эноха Николая 1. EH. Tenewunexwt народном, их пустословие и их почтительное преклонение перед мнением Марин Алексеевны... Ha каких же „китах“ держался весь этот общественный строй? Таких главных „китов“ было три: царское чиновничество, бездушная тупая военщина и православное духовенство. Это последнее не выведено в комедии Грибоедова, но бюрократня и военщина, грибоедовекой эпохи представлены очень недурно в лице Фамусова и Скалозуба. _ Фамусов сам’не делает истории, —он не Сперанский, не Мордвинов, и вообще. не рулевой государственного корабля. Но зато он один из многих, на которых. покоится вся бюрократическая система, обусловливающая устойчивость ‘и незыбле-о мость царской монархии. Он не начетчик, до иностранной литературы ему нет никакого дела, а от русвеких книг ему „больно снится“. Подведомственная: ему бюрократическая машина, работает чисто автомати-- чески. Ведь для составления `всевозможных циркуляров и отношений за такими-то номерами у него имеется делец—секретарь Молчалин, будущий такой же Фамусов, а, его роль сводится в этом: деле лишь к подписыванию бумахт: - . „АУ меня,—признается он,—что дело, что не дело, — обычай мой такой: подписано, так © плеч. долой“. Этого нехитрого искусства совершенно достаточно, чтобы лозунги, выходящие из кабинетов министров, шли по традиционным каналам через разных Фамусовых`в канцелярии губернаторов, & оттуда распространялись дальше — вплоть до „волостного правления и расправы“, где царская политика, довольно-таки чувствительно отзывалась на жалком хозяйстве крепостного раба и на его многострадальной, привыкшей:. к лозам спине. От Фамусова. требуется только одно — быть врагом веякого ` рода, _ новшеств и почтительно сгибать свой эла стичный хребет перед звездоносцами выбо кого ранга, И он ничуть не скрывает эти» i своих добродетелей, и даже наоборот—гордитея ими, считая себя превосходным чиновником. Идеалом его жизни являетея „покойник, дядя Максим Петрович“, который когда-то вызвал высочайшую улыбку своим. неловким паденьем на скользком. паркете, а затем стал уже. нарочно падать, чтобы сделать себе на; этом. окоморошестве карьеру. „А? Как по-вашему? По-нашему, емышлен,захлебывается отвосторгадостойный племянник своего. дяди: — упал он больно, ветал здорово“. „Да Вы, нынешние, — нутка!“— бросает он задорный вызов: Чац: › _ Кому, который очень неодобрительно отзывается о тех временах, когда, „тот и елаBYICH, чья чаще гнулась шея“ и когда, „не в войне, а в мире брали лбом, стучали 00 пол. не жалея“. Здесь, кстати сказаль, Чадкий немного погрешает против истины (очевидно, предвидя для своего литературного создания цензурные затруднения): выстукиванье лбом карьеры не только не было таким явлением „века минувшего“. которое в двадцатых годах XIX столетия будто бы отошло уже в область преданий; а являлось необходимейшим этрибутом бюрократической динамики и в эпоху Нико-. лая Г, как и в век Екатерины П. Косвен-- _ ное осуждение Чацким этой священной для Фамусова, традиции приводит старого бюрократа в ужас. Ему начинает казаться, что перед ним стоит грозный карбонарий, не признающий властей, потрясатель основ, осмеливающийся выразить ту стралино вольнодумную мысль, что он, Чацкий, „елужить бы рад; прислуживаться тошно!“ Самое естественное, что приходит при этом Фамусову на ум, так это то, что такого невозможного и непереносного в среде верноподданного русского дворянства вольтерьянца, как Чацкий, следует поекорее отдать под суд. Николаевские жандармы там ужо как следует разберуться, в какой мере приемлем и терпим этот преступный хулитель излюбленных Фамусовым порядков, отнюдь Не мешающих ему, Фамусову, мелаихолически, но’не: без чувства притчности, философствовать на тему о том, что, мол, странное дело—„ешь три часа, а в три дни не сварится“, — не мешающих и ему самому блатоденствовалъь, и для родни быть отцом-благодетелем: „При мне, —хвастается `он, — служащие чужие очень редки; все больше сестрины, сволченицы детки“. И он даже не понимает, как ото можно „не порадеть родному человечку!“ ^^ , Ну, хорошо, а что же будет, если Чацкий вдруг зарвется в своем либеральничании до такой степени, что, станет действнтельно посягать на’. основы . етроя, — на самодержавие, на крепостничество ит. п. священные принципы, — да, не только зарвется, а.и учинит, чего доброго, сговор в такими же, как и он, молодцами, да; еще увлечет за собою толну (ведь было же, например, такое дело на Сенатской площади в декабре’ 1825 г.!)? Что же тогда делать? О, не беспокойтесь, на этот предмет ‘у самодержавия есть хорошо вышколенные и вымуштрованные Скалозубы (в кавалерийских или жандармеких мундирах— это. все. равно). = Полковник Скалозуб чувствует себя именинником. Он не нищий („золотой мешок“, по выражению непочтительной к авторитетам горничной Лизы), и по’ службе преуспевает: „метит в генералы“. Да и как ‚же ему не преуспевать, если он обладает всеми достоинствами хорошего военного ‹служаки своего‘времени: „Он. слова умного не выговорил ероду“—товорит о нем Софья. Вее, что. выходит за, пределы фрунTOBOH жизни и казарменных интересов, абсолютно: не пользуется его вниманием. Москву он может оценить только с точки `врения „дистанций огромного размера“. Из ‘знаменитого монолога Чадкого ‘„А судьи кто?“—он со свойственным ему тупоумием ничего не понял, и ему только понравилось? что Чацкий, дескать, ‘искусно косулея „предубеждения Москвы к. любим‚К гвардии, к гвардейским, к тварди`онцам“, т.-е, к его соперникам по служеб‘карьере. ` Корла же ему от слов болтунишки Ренетилова, померещилось что-то ‘краеное, столь: же непереносное для него, как красный платок для выгнанного на цирковую арену быка, тогда он в грозном рыке вы‘кладывает вею_ свою несложную филосо_ фию: fe . Избавь. Ученостью ‘меня не обморочишь; Скликай других, а если хочешь, Я кназь Григорию и вам ~ Фельдфебеля. в Вольтеры дам, Он в тр шеренги вас построит, А рикните, так мигом успокоит“. Non. multum, ; зе@ тиНа! В немногих словах — многое. сказано. Фельдфебель в царской: России — это BNE - великолепнейший эквивалент Вольтера/ А в случае какого‚нибудь проявления недовольства, со сторо-. ны онекаемых, достаточно.будет простого - „пли!“— и сразу же наступит вожделенное © кладлбищенское успокоевие. и Е НОЕ ВАРЫ ИЕ С. этой послушной, лукаво не мудретву-_ ющей, подкупленной золотом, чинами и. орденами военщиной русская монархия обеспечивала себе .„тишину и благоден‘ствие“ в стране. Не только карикатурное вепышкопускательство Репетиловых, но и довольно грозный, на, первый взгляд рево-. _лющионный жест декабристов не очень-то пугал самодержавие, которое смело могло опираться. на плетущих свою бюрокралическую сеть вокруг народного тела Фамусовых и на таких цепных собак, как воспитанные на ‘аракчеевщине. солдафоны Скалозубы. — Но сугубого внимания заслуживает один великолепно очерченный Tun трибоедовской комедии, который по своей универсальности. и распространенноети во. все времена и во всех местах земного шара имеет право на признание за ним особого значения. Таков именно Молчалин. Представитель „золотой середины“, раснолагающий всю евою жизненную тактику „применительно к подлости“ (но выражению Щедрина); обладатель двух неоценимых