— Почем балык нынчег — Балык нынче кусается, папаша, — ответил Митька ему, как нестоющему покупателю. И Митька, и приказчичье его равнодушие к „человеку, который приценяетея только, но ничего не купит, — все в этот раз не обидело Маркела Шевелева. Больше всего было скуки. Приходил сюда он обычно, влекомый привычною силой, послушать цены, неодобрительно покивать на порядки, которыми правилось ныне дело, поставленное им самим. Митька, Воробьев ушел пить чай, и Маркел Шевелев остался один ереди безголовых рыб, так же равнодушно предавших его, как предал его Митька. Скучно зажигались огни в‘сизеющем городе, торговорядская чужая собака. подошла к входу ий смотрела на него сучьими неверными. глазами, не решаясь войти. Тогда он вышел из лавки и пошел вдоль. рядов, ставших вдруг тесными и нескончаемо стороживших его возвращение. С реки несло холодом, суда стояли в затонах, как обычно, чтобы по весне выйти на широкую воду, уйти в Рыбинск и в Астрахань. Снова тяжело стал он подниматься Ha OTKOC. Небо, полное сумерек, ложилось на кремлевские стены. Маркел Шевелев останавливался, чтобы отдышалься, и шел дальше. Наконец одолел он откос. У крыльца церкви чистили снегом ковер, церковь была открыта, пуста и разверета для покаяния. Маркел вошел в церковь, снял. шапку обеими руками. Перковь эту строили купцы, была и его доля в ней, и отец Авдей, в тучном золоте встречавший обыкновенно строителей, запахнув теперь евой тощий зимний и многократно чиненный подрясник, сказал: — Церковь закрываем, `Маркол `Иванович. Ко всенощной приходи. : Ои потушил две скудные свечки, жидко и не торжественно горевшие в сумраке. и Маркел Шевелев пошел за ним и ждал. пока вешал тот на церковные двери замок. — Скучно мне, отец Авдей, — сказал он затем, глядя не мигая на, священническую рыжую-и вылинявшую бородку и па бабъи его рувава, в которые прятал тот руки. — Скука есть распадение духа,— ответил отец Авдей с привычной быстротою и не Say MEIBASICb)—COOHPATh себя надо, Маркел `Иванич- Он торопился домой, и несвоевременный посетитель мог быть докучлив. В былые времена иначе встречал он. кунечеетво, ныне задерживал его человек со своей скукой, и Маркел Шевелев пошел один дальше. Пусто и выморожевнно стояла церковь на, кремлевском откосе. Строители, строившие ее для благолепия и для еобственного облегчения, давно продолжалижизнь в угрюмом упразднении и уже нн в чем не участвуя. И церковь была построена впустую и зря, никого она не облегчила в нечали, был вейчаю ей не ну: жен и он, Маркел Шевелев, и в церкви этой лежали те же сорок три тода его жизни, когда стоялоон в рыбном деле-и влалычествовал, и не номышлял ни о чем, кроме напраеного этого владычества. Отец, Авдей шел. по улице впереди, поспешая, чтобы не нагнал его он и не задержал повестью-о скуке, Был он: до сих пор: тощ и по-бабьему стянут в поясе, и для купечества, чтобы казалься дороднее, надеват три подрясника-под низ. Отец Авдей ушел, болтая пустыми рукавами, улица. была пустынца, только поводырь вел’ слепую нищую бабу. Поводырь остановил бабу, дождалея Маркела, и баба, запела, отчаянный и дикий стих перадивого Лазаря. По юродетву. своему,. обратив незрячие бельма к небу, вопила она, неистовый этот стих, и поводырь вторил ей овечьим мальчитеским голосом. H Маркелу Шевелеву показалось, что издевается баба над ним, над тем, что заставит его подать ей копейку, он перешел на другую еторону и шел, не вынимая лица из мокрого воротника, а баба все продолжала петь, провожая ero © такой скукой, еловно хотела, заколотить в него этот покаянный стих. По улице шел фонарщик и зажигал фонари. Он становился на, лесенку и вдувал желтую слабую душу в фонари, ничего не освещавшие, `а только обозначавшие линии улиц. Фонарщик нес на плечах зимний вечер и скуку обозначенных улиц, которые дотоле все же обещающе терялись в инее и синеве. Из ворот вышел Сережка Аграмаков и постукал но снегу щегольскими сапогами. Давно омрачил Сережка, старую аграмаковскую фамилию, значившуюся. в числе строителей церкви, лихим делом, страстью к вину и славою вора. Сережка вгляделея, жеребячья новая куртка была на. нем распахнута, и’сказал — Куда поснешаешь, Маркел? И в том, что назвал он его только по имени, была равнодушная обида, ему, но Маркел Шевелев не обиделся, —дорог ему был в шалой скуке предетоящего вечера человеческий толое. Он остановилея и сказал ему мирно: — Хожу—гуляю, морозец хорош... Как ты прыгаешь? Но Сережка не слушал ero, вглядывалея. он старательно в улицу, как бы подбитую галуном фонарей. В конце улицы свистнули, подзывая его, и Сережка, пренебрежительно сказал на ходу: — Некогда, толковать в тобою, Маркел. Сапоги его ловко заскрипели, веселая компания поджидала, Сережку, и сейчас же развалилась и пошла, тянуть песенный лад тармоника. После гармоники и. компании’ еще гуще сомкнулась скука. Маркел Шевелев пошел к дому. Вспомнил он опять о толенастых . велосипедных ногах человека и о Лизиных вымытых необычайно: щеках,—но ненависти в этот раз не почувствовал. Прожил жизнь’ он скучно и зря, никого не порадовав, не выйдя ни разу из рыбного ряда, чтобы поглядеть, как живут другие, не предпочтя ни. разу человеческого’ лица, рыбьей узконовой и распяленной морде. Был бы он’ сейчас ради годе: настому человеку, и вымытым и неверным щекам Лизы, и он вошел в дом и долго отстукивал валенками, чтобы никого не спугнуть. В доме было сине и пусто, неначитая ‘лампадка, потухала, искажая и коверкая лик, лишившийся благолепия н нодмигивавший новгородским неистовым глазом. Эа досчатой перегородкой притаились, никто не вышел навстречу. — Лизанька,—нозвал он в пустоту. Ему не ответили. _ = Лизанька,—сказал он опять,— пе таись... Одно прошу, веселей моего проживи ` се вою жизнь, Лизанька! Иона сво чреве кита Не ск “Golan как. я. И сей ‘час же опять завонила во дворе ‘слепая баба, разрушительный: стих Лазаря, древнюю песнь, от которой испытал Маркел`Шевелев восторг отчаяния н скуки и, выбежав на крыльцо, © воспаленною яростью обрушилея он на, бабу и на поводыря и погнал их прочь, кляня и кусая мокрый свой меховой воротник, назойливо незший в рот, в глотку, в самое сердце. чтобы залщекотать на-смерть вытертым, ржазым и некогда, великолепным бобром. . В» Лидин Старость к Маркелу Шевелеву пришла придирчиво и скучно. В зимний белевый лень, шествуя с одышкой и без цели по снеговому откосу, он остановился у железной решетки оглядеть городской знакомый простор. Сизо и загруженно лежал город в дневной этот час, множество морозных дымов прямо и как бы красуясь осанкой шли в небо, повествуя о чужом и Gecстрастном тепле. В старых, с молодых лет знакомых домах тесно и нелюдимо продолжали жить люди, давно утратившие былые достатки и имена, известные всему городу. Опустошенные торговые ряды с выбитыми стеклами сызнова, починили и перекрасили, и те, без которых казалось немыслимым нродолжение жизни, остались существовать впустую и лишь по привычке жить. Маркел Шевелев ‘долго и яростно. глядел на город, на его сизые дома, которые <троилиеь при нем, разрушались и создавались вновь. Была во всем этом, как в голенастом молодом человеке, на углах дожидавшемея Лизу, как в вымытых необычайно щеках Лизы, дочери, какая-то нескрываемая равнодушная обида, ему: Голенаотые велосипедные ноги в-кожаных крагах, серую щеголеватую кепку—возненавидел он упрямо и тупо. Дымы неподвижно и сыто поднирали небо, простертое на тысячи верст. Маркел Шевелев продолжил <вой путь: надо было двигаться, жить. Он миновал откос и спуетилея к торговым рядам по откатанной до крахмального блеска, дороге. Здесь бегал он мальчиком, выписывая из жестяного чайника, восьмерки. В сырых полутемных ущельях лабазов и складов создавались миллионы, и каждого купца, сидевшего десятилетиями на своем месте, знал-он.в лицо. Он проходил мимо-дверей лабазов и лавок, всюду на, старых местах были новые. люди, никто не узнавал его, никто не окликал по имени. и не снимал картуза. Упрямо. и медленно он шел мимо лавок; старая, некогда превосходная шуба на, еноте. вытерлась и обвисла на нем, стертый бобер был мокр от воспаленного его дыхания, на палку в его руке настораживались торговорядские ©обаки; не знал его пикто. Он-прошел ветошный и скобяной: ряды и вышел к рыбному ряду. Здесь еще попадались знакомые приказчики, служившие © мальчишеских ‘лет; могуче и щедро протянут был рыбный ряд’некогла славный своими садками, и те> же рыбные белужьи. и осетровые туши. висели на железных крюках. Давняя рыбная вонь несокрушимо стояла в рядах. Так дошел Маркел Шевелев до рыбного -гнездилища, где некогда владычествовал и правил он сорок три года. В темновалом ущелье все было по-старому, в боченках и кадках ржавела сельдь, те же. икряные голубоватые пустые коробки означали пирамидой избыток, и люди с кошелками приходили за живой рыбой, за, севрюжиной, за балыком. Митька Воробьев, служивший у него еще в мальчиках, волоча за, хвост осетра, сказал на-ходу равнодутно, с усмешечкой: — Маркелу Иванычу! Bee было ‘попрежнему здесь, попрежнему торчали под картузом Митьки красные уши. Был Митька теперь в’`его, Mapresa Шевелева, рыбном деле старшим и мог говорить с ним снисходительно. И Маркелу Шевелеву стало вдруг скучно, что сорок три года, впустую он етоял 3a прилавком, пропах насквозь рыбой. не видел. ничего: в своей жизни, креме этого рыбного: ряда, и предсмертная белужья. улыбка была для него дороже улыбки человеческой. Митька перетащилза хвост осетра, и Маркел спросил у него: ВНИМАНИЮ ПОДПИСЧИКОВ В виду сокращения ‚срока. хранения эксиедиционных ‘документов, Изд-во п просит все претензии на неполучение изданий по PAY 0 Oren: oem nee: se. индивидуальной подписке заявлять по месту сдачи подписки НЕ ПОЗЖЕ ДВ Жалобы, поступившие позже 2 месяцев, приниматься к исполнению не 6 сдачи подписки НЕ ПОЗЖЕ ДВУХ МЕСЯЦЕВ со дня выхода. данного издания. приниматься к исполнению не будут, и Изд-во в переписку по ним не вступает.