ЭВАКУАЦИ
	Рассказ Л. Никулина
	оатем с сдержанным сочуветвием пожи­мает руку Каганского.

= Goxofinofl ночи.

Платформы с грузовиками и платформа
с броневиком „Боярин“ в хвосте эшелона.
Перед грузовиками теплушка с арестован­ными, числящимися за’ контрразведкой.

В теплушку не дали света. Двадцать
три человека,‘ лежат и сидят на выщер­бленном полу, на занлеванной прелой соло­ме. Крепкий дух от кожухов и махорки
крестьян села Шпанова. После пожара
экономии село брала с боем кавалерия и
пехота. Некоторых засудили на месте,
а, этих зачем-то угнала в город государ­ственная стража. Когда, же пришлось и пе­хоте и кавалерии уходить из города,
ночью крестьян повели за 24 км. на то­варную станцию и заперли в теплушку.
И вот гудят по рельсам оси, кренко
потряхивая теплушку. Двадцать три че­ловека по счету, крестьяне и городские,
молодые и старые, здоровые и больные и
женщины. Арсенальные рабочие —Тарае и
Юра, наборщик Волков, по прозвищу
Волчок, раненный в бок при побадке. Ра­нил штыком конвоир за крепкое слово.
Чистых тряпок не нанглось, и рану пере­вязали украинским вышитым полотенцем и
положили Волчка, на, здоровый бок. Лежит,
редко стонет и трясетея лихорадочной,
мелкой дрожью. Потом были еще пленный
курсант Митя и Нухим Кац, мальчик из
типографии, —его взяли за, то, что нашли
в сундучке две залежавшиеся со времен
красных газеты. А. скорее за то, что был
очень, уж. смуглый, глаза как маслины,
и оттопыренные уши торчком;
			— Почему же не купить здесь же в ме­стечке, скажем, на, базаре?

Ад‘ютант коменданта, корнет Баскаков
слегка запинается.^ ‘

— Крестьяне запуганы. Краеные про­двигаются, приходится покупать на, местах,
Генеральный консул не возражает, и они
возвращаются на, перрон. Жиро с грустью
	указывает на значительные разрушения...

 
	В зале первого класса, он замечает аре:
стованных и конвоиров. .

— Арестованные большевики. В одинна­дцать часов. заседание полевой военно-су­дебной комиссии, которая решит...

Господин Киро. рассматривает сидящих
и лежащих людей за двойной цепью кон­воиров и затем неопределенно вздыхает...

— Жалкие люди.

Мадам Ришар— тихая старушка, в старо­модной нлюшевой мантилье и плоской, по­хожей на блюдо, шляпе стоит со своим
вовпитанником, сыном господина Жиро, у
вагона. Поджарый англичанин, в зелено­ватых квадратных очках, выходит из ва­гона, обменивается приветствиями © гобпо­дином Жиро и рассказывает о преимуще­ствах своего фотографического аппарала.
Нока же у окна аппаратной суетливый и
задыхающийся от крика, генерал Габаев
трясет за. ворот тужурки кудрявого румя­ного экелезнодорожника.

— Маневренный паровоз! Мать твою,
маневренный паровоз, прохвост!

Потом с размаху бросает железнодорож­ника о стену и, успокоившись, спрашивает
почти ласково:

— Багажные веревки есть?

` — Так точно!
_ — Повеситы—и  убегает, катясь, как ша­рик. на коротких, шаркающих ножках.

И. вот в станционном садике, у фонтана
с аистом, двое в стальных шлемах прила­живают петлю. Железнодорожник смотрит
на фонтан, на, аиста, на петлю, которую
прилаживают на перекладине детских ка­челей. Постепенно румянец на, щеках. рас­творяется в нечеловеческой бледности и
от висков катятся тяжелые капли.

Через десять минут поджарый англича­нин за забором железнодорожного садика,
аккурално прилаживает аппаралик Ba
складных журавлиных ногах и делает сни­мок с детских качелей и трупа, висящего
низко над землей, трупа, в тужурке желез­нодорожника. Мадам Ришар смотрит близо­рукими глазами на детские качели и вдруг
теряет зонтик, толкает впереди сына, м-сБе
Жиро и уходит, закрывая ему лицо плю­шевой мантильей. :

Маневренного паровоза, все-таки нет.
			Эшелон коменданта города, генерала, Га­баева, был пятьдесят второй, — последний
эшелон, оставляющий город.

Над городом было зарево, и шеетиэтаж­ный дом на главной улице горел как фа­кел, бросая в небо скрученные раекален­ные листы кровельного железа. _

Дом горел, долго светя пустынной улице.
Как бы в раздумьи, упершись радиаторами
в железные шторы матазинов, стояли раз­бежавшиеся с горы брошенные грузовики.

Поезд грузили на товарной. Редко и
тускло светили зеленые калильные фонари,
H на вагонах можно было’ читать ковые
надписи мелом:

„Штаб лейб-гвардии артиллерийской
бригады“.

„Контр-разведка, речных сил юга“.

„Лейб-гвардии атаманский“...

`Кроме обыкновенных классных и товар­ных вагонов, была теплушка, в двадцатью
тремя подозрительными, которые числились
за контрразведкой:

Теплушка была заперта тяжелым ржа­_ вым замком-дутгой. На, тормозной площадке

спали конвоиры в нолушубках и стальных
французеких. шлемах.

Когда, по цепному мосту карьером прошли
первые конники с красными лентами попе­рек папах, эшелон „пятьдесят два“, ме­дленно выбираяеь из пустых составов на
путях, двинулся в сырую ноябрьскую ночь.

два, паровоза, © пулеметами на, тендерах
	дали полный ход тяжело груженому поезду.
	Первый от паровоза вагон был комен­дантский. Второй имел бельгийские флаги
на, передней и задней площадках.

Пергаментный полулист на дверях ва­гона. Смытые дождем слова;

„По соглалнению высшего командования,
главноначальствующим областью... предо­оставлен... иностранным гражданам“...

И две печати — бельгийского генераль­ного консульства; и главноначальетвующего
областью.

В этом ватоне ехали девять иностран­цев—бельгийцы и французы, англичанин—
корреспондент „Эа у М№ м5“, две пожилые
Дамы, мальчик шести лет и сахарозаводчик
Каганский.

\Господин консул Жиро, в серо-голубой
куртке © круглым бархатным воротом и
ночных туфлях, сидит в купа у господина
Каганского. Свечи в подевечниках, снеж­но-белые салфетки на столиках B KY,
новенькие кожаные чемоданы и несессеры
на полках в полагающихся батажу местах.

В ногребще хрусталем и никелем блестит
дорожная посуда. В термосе приятное
красное слегка подогретое винцо. Каган­<кий аккуратно вытираег салфеткой хру­<тальные граненые стаканчики. -

— В стратегическом отношении поло­жение я бы назвал благополучным. За
ночь сделаем не менее 120 км. Беру ми­нимум. Но какие бандиты...  

Катанский грустно усмехается...

— Вас удивляет? :

Корректный и независимый м-сье Жиро
принужден ‘огорчить собеседника. ‘

— Rak представитель дружественной
державы, не могу скрыть от моего прави­тельства, самых печальных... самых печаль­ных выводов...

Катанский продолжает, чтобы не утру­ждать господина, консула;

— Последняя степень падения. Вы сами
видите, мой дорогой.

— Понятно, тяжело быть русским...
Национальная честь, достоинство... пустые
слова.

М-сье Жиро грустно поджимает губы и
проводит рукой по животу:

— Жертвы, жертвы и жертвы. Можно
понять, можно простить, если бы не бееплод­но. Если ради отечества,. ради `порядка и
права... дах.. 1
	Серая сырость. У товарной площадки
	стоит поезд, светясь желтыми прямоуголь­никами окон. 1усклым массивом за тремя
путями—вокзал—темный, пустынный, и по­перек путей черные, разборчивые буквы
„Бобрики“. В зале первого класса— битый
мрамор буфетных стоек, навоз, кирпич и
глина. На полу, за двойным рядом солдат
в шлемах, двадцать три человека.
Керосиновая лампа,- молния на опроки­нутом ведре светло и весело светит на,
мусор, на’ сгорбленные тени в углу, на
конвой от стены до стены. На асфальте
нод дебаркадером топот и шорох многих
ног, и говор, и кашель. Сотрясая землю,
скатываются © платформы на товарную
станцию тяжелые: грузовые машины.
Мрак, мгла и темь ночи сереют. Между
	массивами зданий и коробками вагонов
	просветы, серые рассветные полосы, и день
прибавляется по капле, мешаясь с ночью
и разбавляя темную сырую` ночь... И пока,
люди хлопочут у машин и вагонов, над
ними встает день тройным рядом светлых
облаков и голубым просветом на востоке.

Четыре грузовика и бройевик стоят на
1106се и позади вокзала, повернув к тём­ной полосе лесов на горизонте. Тяжелой
железной сеткой с берега на, берег пере­брошен над рекой железнодорожный мост.
По насыпи рельсы втягиваются в желез­ную сетку моста, над зелеными кипящими
под ветром камышами.

Утром господин Жиро, генеральный кон­сул Бельгии, осторожно пробирается между
рыжих; мокрых, пахнущих мокрой псиной
шинелей. М-сье Жиро разминает ноги,
дышит бодрящим утренним воздухом и
охотно слушает корнета Николая Баека­кова. Сначала они упираются в сбившу­юся толпу солдат у вагонов, где в щель
pasnaior сухой черный хлеб, паек на, сутки.

атем поворачивают назад и выходят на
	шоссе, где четыре грузовика и броневая
	машина, „Боярин“.
— Времени у нас почти сутки. Предпо­лагается небольшая экспедиция за продо­вольствием в ближайшие селевия.
	В вырезах броневика „Боярин“ вороча­ются три пулеметные дула. В раздвинутые
створки видны вымазанные маслом и ко­потью люди. В головном грузовике разно
одетые офицеры в каракулевых круглых
шалках-кубанках. У них кавказские шашки
в серебре и карабины. Командует казачий
есаул Колесов, в белом бешмете и белой
косматой папахе, совсем похожий на, з8по­рожца, если бы не стекла, очков, играющих
на солнце. :

Облака давно осели на севере, и две
трети неба, стали голубыми, и солнце легко
сушит лужи и глубокие, выдавленные в
черноземе колеи.

грают горнисты, и по широким ступе­ням от вокзала, бегут юнкера и казаки, и
лезут на грузовики. Хринлыми визгами
шарахаются автомобильные гудки и дре-.
безжащим свиетом посвистывает броневик.

Есзула, Колесова, подсаживают на руках,
и он кричит, размахивая руками:

— Орлы-волчанцы! Голуби! Мать вашу...
С богом!

Бронёвик выворачивается на, узком 10с­се и медленно выкатывается вперед, пока­зывая славянские буквы „Боярин“ в венке