Спиридонович спрятал фламинго в шкаф, где-хранились регистрационные карточки нокойников на букву фита за 1908 тод, и сел-писать. Однако, мысли его впервые з3 всю жизнь вылетали за пределы служебных дел, и он даже один раз перепутал nomapную карточку со смертной, написав на ОдНОЙй— „сгорел Еникей Федорович’ Дождиков“, а, на другой—„скончалея дом № 1.324 по Телеграфному переулку“. В течение дня он несколько раз тихонько раскрывал шкаф и поглядывал на, флаMHHTO. С каждым часом спесь удивительной птицы прибавлялась—глаз ее был еще более презрителен и чужд, и важно глядел через голову Ивана Спиридоновича кудато.в далекие и гордые миры. А: когда часы пробили четыре, Иван Спиридонович завернул фламинго в газету „Власть Труда“ и, держа поразительный сверток подуышкой, отправился домой. Комната - Ивана Сниридоновича представляла апофеоз рассейекой чепухи. эдесь валялись без всякого регламента подетаканники, обруя, гадальные карты, дымчатые пенсне, коллекция штопоров, поломаная скрипка, бандаж и штатив для апиарала. На окошке цвел бересклет, и моль блистала в воздухе, как мелкий перламутр. Иван Спиридонович перевязал перебитое крыло фламинго, смазал иодом ссадины и дал понюхать птице нашатырю из склянки. Он счистил грязь © фиолетово-розовых перьев, напоил птицу молоком и дал ноесть из блюдечка бараньего гуляша. На следующий день фламинго заметно поправился. А через несколько’ дней совсем освоился и стал разгуливать по комнате, как полноправный жилец, вносящий аккуратно плату за жилплощадь. Иван Спиридонович устроил птице постель из попон, нивесть откуда взявшихея, и по утрам водил птицу вместе с собой в ретирад. изнь Ивана Спиридоновича, доселе пустая и однообразная, заполненная лишь чередованием пожаров да покойников, приобрела вкуе и смысл. Сердце его испытало позднюю любовь. Иван Спиридонович не только полюбил, но иуважал фламинго, ибо у фламинго был вид серьезный и почтенный, не менее почтенный, чем у Haчальника пожарно-похоронного отдела. Фламинго и Иван Спиридонович определенно подружились. Иван Спиридонович назвал фламинго Васей и спралиивал у него советов. Побле службы он поил птину церковным вином и учил давать лапу, держать в клюве тросточку и считать на, костящках, Риеунжки Б. Возлинсколо Рассказ Гур Глядя ‘на большое тело дымчато-розовых цветов, на коричнево-красные тонкие высокие ноги, на длинную шею, вытекающую сиреневым потоком из узких ключиц,— `Иван Спиридонович вспомнил рисунок в учебнике встествознания Левина и Пузыревича, который он когда-то изучал в школе. Этот рисунок всегда, влек к себе. любопытство молодого школьника. Под ним красовалась надпись— „африканский фламинго“. Он изображал именно такую же птицу, с длинной шеей и большой розовой вазой тела на высоких ногах. Итак, это был фламинго, африканский фламинго! Потоки’ бури занесли его. сюда, в это дикое захолустье, се моря, из далеких и прекрасных стран. Привыкший к полуденному солнцу, он лежит сейчас на, серых склизких камнях незначительного пункта губернекой периферии. Иван Спиридонович вытёр. пот платком и, растолкав дворников, наклонился над птицей. Золотой и винный глаз покорил его окончательно. Он бережно поднял перистый ком и пошел с фламинго на руках в пожарно-похоронный’ отдел Откомхоза,. В учрежденеких комнатах еще не стихло. эхо громовых раскалов, а уже работа, шла, во всю. Перья страстно. трещали над бу- матами, как соловьи над розами; Иван Вею ночь над маленьким уездным городком бушевали дождь и гроза. Тщедушное провинциальное захолустье находилось недалеко от большого южного’ приморского портового. города, и эта ночная буря была, вероятно, отголоском чудовищного весеннего шторма, пронесшегося над побережьем. Коленчатые судороги молний плясали всю ночь над городком, в небе вепыхивало гальваническое серебро грозы, и казалось, что все молнии мира скрещивалиеь над этой крошечной точкой земного шара, чтобы отыекаль здесь и поразить чье-то пурнурное сердце. Громоотводы были пересыщены тромами, как апоплексическая шея, лопающаяся от напора крови. В улочках звучал хорал бурь и громов. Обыватели по старому новерью ставили на подоконники стаканы с вином, дабы молния не ‘ударила в квартиру. А утром, когда гроза стихла, дворники нашли на Казначейской улице, на, мостовой, среди луж сбегающей воды, большую странную розовую птицу. Дождь уже’ прошел, небо проголубело, но город еще не успел обсохнуть, и казалось, что вее дома и пред: меты обтянуты блестящей клеенкой. Дворники, подобрав метлы, раскуривая махорку, рассматривали небывалую нтицу и обменивались удивленными сентенциями по поводу происхождения этого странного пернатого, какое никому из них никогда в жизни не доводилось видеть. Их споры подкреплялись традиционными материнскими словами и трозили принять заушательский характер, а меж тем диковинная птица еле дыша трепетала на булыжниках тротуара. Ее прекрасные розовые бока счастливой окраеки были запачканы в грязи, разбитое крыло лежало неподвижно _и из-под крыла вытекала струйка крови, как красная кривая диаграммы. И только глаз, золотой, лиловый, удивительный глаз жил и светилея, — это был важный и серьезный глаз, бесконечно чужой и этим дворникам, и Казначейской улице, нездешний, иронический, почти презрительный глаз. oo Меж тем начиналея` обычный советский день. Никакие стихии не могли остановить его плановое течение. Иван Спиридонович Сорочкин. спешил, как всегда, в этот час по Казначейской улице в пожарно-похоронный отдел Откомхоза, где. занимал ноет. регистратора всех пожаров и смертей, имевших место в городе. Сконище дворников и их живые дебаты привлекли его внимание, Он подошел к спорящим, увидел розовую птицу, дрожавшую на булыжниках; и пленилея мгновенно.