ТАЙНА ТОКАРЯ КОЛБИНА_ Рассказ Геория Никифорова было кое к чему придраться, но когда подшипник ляжет на шейку и рама вагона нажмет как следует на, буксу, шейка под подшипником дошлифуется. Так рассужлали все. „Ходу, ходу, давай ходу!“— мысленно! подгонял себя токарь Волбин, переводил ре- мень на, последнее колено шкива и принималея запиливать шейку, зачищая риски. Одним словом, Колбин успевал обтачивать семь шеек, и лишний рубль начислялся в ведомости ежедневно. Бывало, разумеется, и так, что Колбин в спешке переставал замечать весеннюю игру за окном и не видел уже пробегающих вагонов дачных поездов, но зато он все это отлично чувствовал, и мысли у Колбина, были соответствующие: он думал об очередном месячном отнуске, думать так хороню и приятно, как будто бы отдых от этого будет тянуться бог знает сколько времени, а самое важное— то, что заработка, должно хватить на время отпуска. В четвертом часу приходил человек с конторской книжкой и отмечал семь обточенных шеек. — Ты здорово, Колбин, зашибещть в этом месяце. Куда деньги деваль будешь? Колбин молчит, он так занят, что у него нет свободной минутки для ответа, конторщику. Да и нужно ли отвечать Колбин улыбается конторщику н лукаво подмигивает. Разумеется, он хочет сказать что-то, но ведь его улыбка понятна, без слов: „Вот как наши загибают!—говорит улыбка. — Восьмая шейка под резец идет“. ^ Конторщик прекрасно понимает улыбку токаря и сам улыбается в ответ. Он видит безусое лицо, слегка прокопченное, но так как блуза черна, то лицо кажется белым, как будто даже облупленным, вылезшим из скорлупы. Токарь Колбин успел в это время поднять на блоке ось и поставить ее в центра. Завтра, он погонит так же, как, и сегодня — заработок в двести рублей обеспечен. Холостяку таких денег в месяц и не прожить, — разумеется, не прожить, если бы не... Положим, не стоит распространяться, неизвестно еще, чем все это кончится. Во всяком случае, токарь Колбин—человек честный, но токарю Колбину нужны деньги,—всякое дело, оказывается, требует денег, даже любовное. — На сдельной работе только и залибешь,— отвечает, наконец, Колбин конторщику, забирая первую стружку.—Тебе что, завидно стало? — Нет, почему же? Валяй, зарабалывай! Да что мне, жалко, что ли? Конторщик уходит. Ему, конечно, хотелось бы зарабатывать не меньше, но конторщики отроду обижены, и вообще, что это за квалификация—конторщик! Нет, ему не угнаться за токарем Колбиным, однако, он уходит насвиетывая. „Все-таки кенторщик— это не просто рабочий,—думает конторщик,—это, как никак, интеллигентный труд, умственный“. У токаря Колбина свои мыели, связанные с производством, но такие далекие от механической мастерской. Токарю Колбину интересно было бы проследить прокалку обработанных им осей, куда, разбегутея эти оси. Он видит их в Новороссийске, в Ленинграде, в Саратове, во Владивостоке, и получается так, что он, Колбин, побывает сам в тех местах, куда убегут с его, станка, оси. Положим, такие мысли чрезвычайно редки, и приходят они, ‘когда длинная стружка извиваясь бежит из-под резца, и совсем нет’ надобности ‘тнать работу, не давая себе отдыху, то-ееть это бывает осенью или зимой, когда приходишь на работу, не дожидаясь полного рассвета, и уходишь темным вечером. А теперь совсем другое. Теперь солнце сползает с неба, на каких-нибудь четыре— пять часов. `` Первая стружка прошла. Колбин промерил кронциркулем: оставалось снять еще одну шестнадцатую дюйма. „Пожалуй, успею, —соображает токарь, поглядев на часы.—Ну, конечно же, успею“. Тут он перебрасывает ремень’вручную на следующее колено шкива и подводит резец, чтобы взять вторую стружку, после которой останется только’ запилить и зачистить шейку оси. Все хорошо—вдруг Колбин замечает под резном черную полоску. Резец уходнт влево, а справа, увеличивается подозрительная черная полоска. „Что за чертовщина!--пугается токарь и тут же успокаивает себя:—Может быть, простая окалина, только и всего“. По мастерской проходит инженер. Колбин беспечно насвистывает что-то, ось продолжает крутиться с прежней скоростью. 0. стоило только скрыться инженеру в конторке, как токарь Колбин немедленно останавливает станок, озирается на, соседние станки, где работают его товарищи. Механическая мастерская гудит ровным гулом шестерен и моторов, токаря стоят у станков ссутулившись, внимательно следя за работой, лица их будничны, глаза отяжелели, руки по давнишней привычке исполняют знакомую работу. Кое-где вьется тоненькой ‘синеватой струйкой табачный дымок. Да, лица буднично равнодушны, и гул мастерской’ привычен. Колбин облегченно вздыхает и, уже не рассуждая, вновь пускает станок. Но стружка не вьется теперь, она обрывается на черной полоске и падает на суппорт с ехидным шипением. „Э-а, чорт, сойдет,—не сбрасывать же ось думает Колбин.—Сбросишь, & ее не посчитают, вот тебе два рубля из ведомости долой“. Резец пробежал до конца. Токарь Колбин достает широкую личневую пилу, переводит ремень на высокую скорость и принимается запиливать подозрительную черную полоску. „Ну, вот, кажется, все благополучно,—молча радуется токарь, зачищая шейку лищеткой с наждаком.—Даже и нодумать нельзя, что шейка с окалиной“. Радуясь успеху, токарь Колбин поглядел на часы и принялся отмывать руки керосином. Рабочий день подходил к концу. Девятая шейка пятой по счету. оси—отполирована. Колбин доволен. Но у себя на квартире токарь посоловевшими глазами плутает по столбцам газет, усталость берет свое, и Колбин, не дочитав газеты, идет к постели и, едва, коснувшись головой подушки, засыпает легко и быстро. Перед утром он повертывается на другой бок и внезапно просыпается и уже не может заснуть. Сначала токарь думает о приятном, о TOM, как встретится в следующее воскресенье с нею. В двадцать восемь лет скучно без женщины и нельзя не думаль о ней. Было время, токарь Колбин и в уме не держал этого, а теперь он чувствует себя крепко, и жизнь пошла, спокойнее, и зарабатывает он не меныпе других. Колбин приподнимается на локте, он уже совсем ясно видит ту, с которой непременно встретится, и, кроме заработанных денег, у него найдутся еще хорошие и необычайно веселые слова для нее. Она будет смеяться, розовые губы раскроются, и веселые зубы блеснут Ha солнце. Глаза ее все время будут искать встречи с его, колбинекими глазами, — подумать только, какая эта музыка! Не разбудить ли старую хозяйку квартиры, Клавдию ФилиMOHOBHY, не рассказаль ли ей, она, будет рада случаю поболтать. Колбин думает, и от приятных дум он готов заснуть снова, За высокими окнами механической мастерской весна распушила золотой хвост. Цветение весны, свежесть душистых ветров проникали сквозь толстые каменные стены мастерской. Полусонное состояние, приобретенное за годы однообразной работы, исчезло, появились нервная напряженность, торопливость и желание куда-то бежаль. К концу рабочего дня повышалось чувство нетерпения, и всегда, казалось, что за, стенами мастерекой, за длинными корпусами цехов лежат не булыжные мостовые, а, цветущие поля. Перед окнами мастерской часто проносились зеленые вагоны дачных поездов, мелькали веселые лица и слышалея рассыпчатый смех. Было такое сознание у токаря Колбина, что он окружен толпой друзей, и друзья теребят его за подол блузы, не дают работать, заставляют торопиться, тащат на улицу, в веселые поля весны. Но токарный станок однообразнб погромыхивал сработанными зубьями шестерен, причмокивал изношенвым, сшитым и перешнитым ремнем, и до гудка нельзя было убежаль из мастерской. Наконец Колбин стал завидовать тем, кто имел возможность раз‘езжать в веселых дачных. поездах, потом он досадовал на то, что ве может уйти от станка, и даже злился на самый станок, который достаточно надоел ему за десять лет работы. Из-под резца бежала, извиваясь стружка, горячая синеющая стружка вытянулась за десять лет на тысячи километров. Именно она опутала, токаря Колбина и привязала, его к станку. Шейка вагонной оси оголялась, резец сдирал ржавую кору стали и, оставляя за, собой мелкие блестящие риеки 1, делал тейку оси новой, опять годной к работе. Прежде, ну, то-есть’ в зимние темные вечера, когда механическая мастерская походила, на, пещеру с темными провалами, Колбин пел или принимался насвистывать, чтобы скоротать время. На улице похрустывал мороз, и в голове Колбина ничего не было особенного, кроме одной мысли: притти на квартиру, поесть и завалиться спать. Старый станок был у токаря Колбина. Он принимал в центра тяжелые вагонные оси вместе с бандажами и не торопясь покручивал их, ускоряя ход тогда лишь, когда Колбин переводил ремень на новое колено шкива, чтобы опилить и отполировать шейку. И еще неизвестно, кому больше надоели шейки осей—токарю Колбину или старому станку во с‘еденными зубьями шестерен. Известно только одно, что и станок, послушный мастеру, и сам мастер HOCTOAHHO торопились, потому что работа была рядовая, неизменная и всегда сдельная. Две шейки— два, рубля. Токарь Колбин выгонял шесть, семь шеек в день, и станок покорялея мастеру, догрызая чугунные зубья своих шестерен, посвистывая клейким от канифоли приводным ремнем. Вее это было хорошо, однако: в наступлением майских дней (а они, как на, зло, были такими яркими!) Колбин злился, станок заедало в конусах, и ремень буксуя сползал с верхнего рабочего шкива, & бывало—и рвался, что уже окончательно выводило из терпения токаря. Главное, весной было больше расходов, чем, например, зимой. Весной непременно приходила надобность купить и то, и се, и шесть обточенных шеек считались уже не особенно большим достижением. Нужна было подтягивалься, чтобы заработать на весенние „то и се“. Ну, конечно, шейки выходили нетакими уж блестящими, можно “Риека — черта, осзающаяся на металле 38 резцом.