ЧЕРЕЗ МЕРТВУЮ ПАСЕКУ Рассказ Валериана Правдужина молча, раесматривал^ воду. Чего он там ищет? — Ах, маленько не дождались, а 10 бя тебя харюзами угостил. Вшшь, гляди, корчебочки 1 побежали вверх по ручью. Теперь жди со дня-наздень: н рыба вверх по Таргусуну пойдет после зимней спячки. ЭХ, ухой не побаловались! А вон и харюзовки 3 ‚раскачиваются на булке, на промысел ладятся. — Иней с утра лег на землю, робва выпала, дождя не будет цельный день,—иди, не опасайся. А вот пчелы заторопились, река помутнела, прибывает,—значит, где-то вверху непогодь зачинается, кости лемит (лоб старика, разбитый в детстве лошадью, заболел), — это к непогоде, хорониеь в избушке. Двое суток шли мы домой в Кутиху, и все время Атафон Семенович учил меня жить природой, не ошибаяеь даже в мелочах. Показыват мне старые кулемы на медведя, плалики, силки на птицу и мелкого зверя. Промынменнику иногда по неделям не приходится пересматривать: расставленные ловушки, и на этот елучай силок был устроен так, что пойманная птица вздертивалась вверх в 060бо устроенный рукавчик из бересты, —тогда ни сорока, ни хорь не могли полакомиться добычей. К полудню мы прибрелн на, разрушенную, брошенную пасеку деда Гаврилы, умершего этой зимой. Заилесневелая избушка, промерзшая амбарушка, где раньше хранился мед, пустые поваленные колоды из-под пчел, лошадиная голова, потнившие косточки белок, пустые коробки из-под спичек, разбитые корчаги, разваленная печь, сломанная дверь, — все это выглядело как запущенное кладбище. Черная ворона, сидела на дереве над пасекой и каркала протяжно. словно над падалью. Старик долго молча, глядел на, порушенное хозяйство, потом тихо сказал: — Обегают нае православные, а тут на——какой грех неделали: свой труд нарушили. Семьдесят ульев у трех хозяевов было, дедушка Таврило один караулил без платы, вот и возроптал, смерть свою скорую почуял. Покупали у них пчел-то, не захотели продать. Дед Гаврило, пожалуй, продал бы, да Анисим, компаньон его, угрюмый самолюб, не схотел. Выломали мед, пчел разогнали, вишь, все побросали. Эх! Я вот тож окину судьбой своей, сердце заходится, а жалко пчел-то нарушать, ох, жалко. Кержакам нельзя жизнь нарушать, отцы не велели. Ишь, — улыбнулся старик‚—синочка поважилась на амбаре жить, & вот на песочке рябки играют по утрам. А деда, нет... Мы стояли на мертвой пасеке, как на старом кладбище. Атафон Семенович брал в руки брошенные вещи, долго их разглядывал, качал головой и осторожно, словно с опаской, клал их на старое место. — Дедушка Гаврило еще раньше меня на этом солнцепеке обосновалея. Лет двадцать, не,—гляди, все тридцать жил тут со своей сучкой. А прошлым летом ее, Лыску-то, на пэдле замест зверя. Ванька, Новиков убил,—осталея дед один и затосковал. Отсюда и пошло рушенье. — Неужели тридцаль лет дед Гаврило так и жил с одной собакой? — А что-ж, родни у него не было. А если нет фрейлины,—утешишься и с мерином. Оно так. Куда подашься? А бравый был старик, ох, бравый, куда нам с тобой до него: восемьдесят лет ему стукануло, & на, коне скакал, где хотел. И умирал браво. Хоронил его я. Гулять он любил, а тут : Геловастики, земноводные эмфибин. ”Птички—алаоки, маслену ждали, так он все Семе моему паказывал лошадей готовить, они с ним на масленой в коробушке для половы калались, всех рысаков обгоняли. А пебни какие играли! А тут он ветать © кровали не мог. Приказал напоследок медовухи себе сварить. Покренше. Пришел я к нему, он лежит и тянет медовуху. — Ну что, деда Гаврила, как медовухато? —спрашиваю его. — Хороша,—товорит,—хороша, но пить мне трудно, в тук попгла, она, мне, тажелит, не веселит. Чую, не встану больше. — Смерть, видно, друг, пришла. Охота умираль-то? — Ну, кака же охота, умирать-то?—отвечает он мне. Растревожил я его. Подымается он с постели и тянется к гармони. — Мотри,—говорю,—не упади, деда. Он смеется: — Ну, я еще бегом забегу. — А вечером умирать етал. Умирал весело, с песнями, & потом вдруг ему муторно стало, он все головой тряе, боль отгонял. Захрипел перед кончиной, но выговорил напоследки: — Выпьем, Сема!..—Сема тут же был.—И поедем, говорит, поедем!.. Пов-е-дем!—И вытянулся. Длинный он был, большой, а тут на сажень протянулся. Ох, растрепался я положеньем, как его смерть увидал. Скоро и мне умирать! Часа три просидели мы на мертвой пасеке, предаваясь воспоминаниям. Атафон Семенович жалел очень погубленных пчел, но надеялся на, их мудрость. — Умны они, несказимо’ умны. Защиту от всего имеют. Много врагов у них, но и залцита, им дана. Вот пчелиный волк летает, во—емотри, черный, длинный, они и красные бывают, шмель или ‘шершни зовется, Полезет в колодку, не гляди большой, живо закочкают. Раз я наблюдал: соловей песочек клевал, а пчелки метешились вокруг, он одну ухватил да’и сам затрепыхалея и не улетел, пропал. — А вас они кусалот? — А как же? Враки это пишут, будто пчела к хозяину привыкает, хозяин к ней привыкает. Да! Ночеваль Атафон Семенович на пасеке `не захотел, повел меня дальше. — Заночуем где-нибудь на, горе; в сиверу, в сиверу весной змей не бывает. Вишь, на Белках погода гремит, знай, завтра, ведра, будут. Там слободней. Да сверху и видно кругом, може на зверя налакаемся. К вечеру мы увидали след зверя. Он прошел утром и двинулея вперед по’ нашей путине. Промышленник пошел за ним, но не прямо по следу, а все на перекосы. — Вот здесь он прорезиком лез, мы за ним не пойдем ноги ломать. Там, мотри, через скалу перешел, дальше логом под утес проследовал, вот туда мы и гребанемся. А здесь он заломил косогором, зверь завсегда в полгоры ходит. И так в течение полутора, суток мы находили один и тот же след, как указывал старик. — Ну, конечно, в Каменный мыс направляется, там у них завсегда свадьбы бывают. Черемуха, зацветет, он ходит, затевы на дереве делает, к свадьбе силы пытает. При под‘еме на Каменный мые, где нам предстояла, последняя ночевка, Агафон Ceменович, вглядываясь в-снег, поманил меня к себе и сказал: — Вот гляди, напг зверь-то гребанулся в гору, как сумасшедший. Вишь, другие следы. Он на них напоролея и тигаля задал во страху. Потому новый зверь большой, калоши-то как у попа, матерой зверь! На вершине мыса Атафон Семенович показал мне зарубы медведей на, лиственнице Bh Троице Агафон Семенович во что бы то ни стало решил уйти с гор домой. Мне не хотелось покидать Развил, но что же тут делать? Охотиться на медведей было поздно: прошел теплый дождь, емыл снега, и на „сиверу“ зверь стал ‘свободным. „зверь теперь широко живет,—не угонишься“,—сказал старик. Домой он повел меня кружным путем, в надежде вотретить бродяжного зверя. Переправившись через ревущий Тургусун и выйдя на реченку Большая Сычиха, мы залагали вверх по ее камениетому берегу. Агафон Семенович всегда ходил не спеша, размеренно: „Торбочку на себя, и Taye“... Я поражался и завидовал старику: в леву— он разбирался, как наследник в дедовеком хозяйстве. Иго глаз сразу ухватывал все, что ему было нужно. Увидав кривую березу, он приостановился: — Ишь, кокора-то к лодке, надо заприметить. И он примечал все: — Вот кто-то лонивь рубил пень, ишь, ножом желобки на бревне тесал, кулему на, зверя ладил, настораживал. Это, поди, покойный дед Гаврило, —повалил бревно-то како, страсть! Не любил малых дел. А тут, гляди, молонья краем в дерево ударила, дерево надломилось и наджабилоеь. А здееь, в скалах давным-давно лежка-денник медвежий был, мотри, шерсть гнилая в земле попадается. Вчера тут косогором зверь прошел, на камень ступил, серые пятна оставил. Через реку шел: мокрые лапти-то... Вглядевшиеь в ручей, старик захохотал: — Ах, распрожабь его в душу-то! По лесине захотел протить да оборвалея, береза-то повернута, когтем покорябана! В кустах у берега промышленник разтлядел помет рябца: — Зимовали они парочкой здесь, поблизоети выводок будет, осенью на, белкованье покормимея. Весна ноне смачлива: ореху, шишки много будет, белка прикочует. А вот, гляди, помет глухариный, помет свежий, поди, е верхнего тока, с Малого Тургусуна летали... Зверек прошел через мурашиный бугор. Какой же это зверюга? Вот задача, дальше нигде следа не оставил... Колонок али хорь? Вот беда, не узнаешь. — Лет пятв-назад здесь с горы сплывину снежную бурей стронуло. Как весело она прошла, прокатилася, весь лее посчистила, молодая пороель пошла. Ишь ты, мурашиные постройки этой весной зверь уже проведовал. Малой зверь, немного поел, больше баловался. А в этом дупле белка знмовала, орешки грызла, кедровых шишек цельную паевку напасла. В россыпях, сползавших с гор серыми плитами, промышленник остановилея в изумлении и молча стоял минуты две, не меньше. — Хы! И как это мы не `приметили, ведь здесь же соболь вею зиму прожил. Гляди, снег неталый, утоптанный, ленточкой, 0- хранился: это непременно его дорога, он один знает свой путь. Старик долго, горестно качал круглой головой и ахал: — Hy, погоди! Накажу Семе, он тее осени уследит. Ты где-нибудь тут неподалеку. Сворошить тебя некому было. Выхаживай свою шубку, выгуливай. На этом приторчике глухариный ток был: вее ветки на, соснах обиты, а вот и перо. завалялось, еще одна. Драка, гляди, была жестокая. И то ты думаешь, ведь не. говорил о нем дед Гаврило, никогда, не говорил. Для себя хоронил. Умный был старичуга, хозяйственный. Промышленник наклонился над ручейком, где мы приостановилиеь напиться, и долго