БЕЛЫЙ ХАРБИН установившемуся с незапамятных времен обычаю, все более или менее крупные и ответственные административные посты в Китае в подавляющем большинстве случаев еще и до сих пор продаются и покупаются. Купивший такой пост китайский чиновник думает, естественно, не столько о смысле И значении своей работы, сколько о.том, чтобы оправдать произведенную им на получение этого поста затрату путем дальнейшей распродажи подчиненных ему должностей. Китайские чиновники видят в белоэмигрантах тех людей, которые оказались выброшенными из своей страны, научились поэтому ее ненавидеть и готовы метить ей любым предательством, но котоpute знают, конечно, эту страну и русских и лучше, чем любой китаец, смогут нонять и об‘яснить то, что 8 ней происходит. Белозмигранты, со своей стороны, нонимают, что в этом отношении они нужны китайцам, и в евязи с этим стремятся только к тому, чтобы эта осведомительная работа шла, не прекращаясь ни на’ один день. Конечно, они не придают значения тому, будет ли она основываться на, каких-либо фактах или просто на сплошном измышлении. Даже больше того: они не получают ничего, кроме удовольствия, если им удается лишний раз лягнуть советскую власть даже самой беззастенчивой ложью. Каждый из этих белоэмигрантов; предающих породившую их страну, может всегда рассчитывать на то, что в ходе своей нредательской работы, при известном упоретве он сумеет окружить работающих рядом © ним китайцев своим влиянием и превратитьея в большую фигуру в обслуживаемом им аппарате. Сейчас почти в каждом учреждении сидит „свой“ эмигрант, хорошо знающий вее его входы и выходы, вполне приспособившийся к его атмосфере и обстановке. Такого типа можно, конечно, иногда купить оптом и в розницу и таким путем постараться его обезвредить, но и покупка его не будет тарантией благополучия, так как кто угодно может его перекупить через пять минут после того, как он продалея в первый раз. Эта, армия белоэмигрантов, растыканная по всем китайским канцеляриям и учреждениям Харбина, и определяет в значительной мере политику местной китайской, власти в тех вопросах, которые так или иначе затрагивают интересы Советского Союза. Эмигрантекие уста нашептывалт на ухо каждого китайского администратора, все, что необходимо провести в жизнБ © точки зрения последовательной антисоветской политики; эмигрантекие руки пишут доносы и проекты всяких антисоветских выступлений; эмигрантекие глаза шпионят за каждым советским работником; эмигрантская логика и ненависть к советской власти прививается всему составу китайской администрации; эмигрантский язык услужливо плетет небылицы о захватнических стремлениях СССР по отношению в Северной Манчжурии, которых китайцы так боятся. И вся эта упорная и систематическая работа, создает в своем результате то положение, при котором какая бы то ни было деятельность советских предетавителей на территории О. Р. В. П. Китая вообще и в Харбине и на линии К.В. %.д. в частности, затрудняется до последней степени. Мукденекое соглашение, чесмотря на то, что оно подготовлялось довольно долго, застало Харбин врасплох. В него никто всерьез не верил: ни эмигранты, ни китайская администрация. И потому’ когда отвлеченное признание СССР де-юре превратилось в совершенко реальный факт Когда, вы минуете границу СОСР и Kuтая’ между 86-м раз‘ездом, Забайкальской Ж. д., и ст. Манчжурия, К.-В. ж. д., и ваш поезд останавливается у перрона этой станции, вас сразу поражает одно обетоятельство: в вагон входят 2—3 китайских офицера в сопровождении стольких же китайских солдат и одного ‘или двух русеких, одетых в энглизированную форму таможенных чиновников. На фоне неуклюже видящих китайских военных мундиров и заплывших жиром или грязью китайских военных физиономий эти всегда безукоризненно чистые, одетые изящно и с иголочки, хорошо упитанные, чисто. выбритые и держащиеся © холодно-вежливой военной выправкой русские немедленно бросаются вам в глаза. Впоследотвии вы все расшифровываете — один из них барон Гюне, другой — Нредставитель какой - нибудь иной, столь же аристократической фамилии. ‘ Вы можете подумать, что эти русские сопровождают китайский охранный контроль в скромной роли переводчиков ‘или чего-нибудь подобного.. О, нет! Они главные действующие лица в этом контроле. Китайские офицеры, которых они вопровождают, очень часто почзи не говорят по-русски, а советские документы и визы” для них почти то же, что для нас китайская грамота. Они скорее ассистируют, чем проверяют ваши документы. Ключ к этой проверке’ не у них, он в руках у российского эмигранта, бывшего оетзейского барона Гюне, и достойных его однокалиников. Это он произносит над вашим ухом деревянным голосом: — Ваши документы! И вы чувствуете сразу, что проходите не китайский, а белогвардейский контроль. Понятно, что руки у этого барона, связаны: он не сможет, как делал это другой ‘барон, несколько лет тбму назад терроризировавший Мон?Олию и прилегающее к ней Забайкалье, ни посадить вас в вагон к своему медведю, ни поджарить вас на плите, ни залить вам горло раскаленным металлом, ни вырезать из валией спины пару добрых ремней, но нескольких его слов будет достаточно, чтобы китайский военный контроль, который он сопровождает, срочно проникся убеждением в том, о что вы опаснейший и по горло начинен‹ ный динамитом агент Коминтерна, и чтобы у вас была испорчена хотя бы самая невинная карьера иа китайской территории. Весь китайский административный аппарат Харбина буквально пропитан такими же русскими, навербованными из кадров . многочисленной харбинской эмигрантской колонии. Они торчат на углах улиц в виде полисменов, сидят в каждом полицейском участке то в чине помощника приCTaBa, то в виде околоточного надзирателя, то на скромном положении делопроизво-_ дителя, столоначальника или паспортиста. Они занимают большое место в китайских охранных войсках на железной дороге и в ‚ канцеляриях всех без исключения китайских административных учреждений. Они вершат дела в местном отделе народного образования и руководят русским изданием китайской официальной газеты „ГунБао“. Они занимают посты особых советников в Китайских судах и заполняют канцелярии харбинекого муниципалитета. Они, поистине, вездесущи, и пройти в Харбине мимо них буквально не предста вляется возможным. Это явление имеет в своей основе две причины. Прежде. всего, в Китае, в сущности, нет никакого госаппарата, а есть что-то бесконечно далекое от наших понятий о нем. По совместного советеко-китайекого управления К.В. ж. д, ав Харбине появились советские люди, облеченные властью на дороге, белоэмигранты сильно. растерялись и поджали хвосты, а китайская администрация Харбина довольно долго не могла, нащупать той линии поведения, которую ей приличествует занять по отношению к новому положению. Это был тот период сравнительно кратковременной харбинской „весны“, когда, в Харбине оказалось возможным то, что было немыслимо ни до того, ни позднее. Правда, все это ограничивалось довольно скромными размерами, но тем не. менее в этот период времени генеральный консул СССР предлатал через тазеты всем советским гражданам вывесить 7 ноября советские флаги, и весь Харбин послушно украшался ими, собирались всякие заседания и еобрания разных общественных и профессиональных организажий, читались лекции, устраивались диспуты, получались советские газеты. Но чем дальше шло время, тем энергичнее шла работа белоэмигрантов, тем быстрее исчезали параллельно и все эти „вольности“. В 1925 г. в рабочих районах Харбина было прочитано несколько десятков лекций на самые злободневные темы о классовой борьбе и советском государственном строе. Значительная. часть этих лекций прошла в клубе харбинского узла в присутствии целого наряда китайской полиции. Но в самые рискованные моменты китайские полицейские бесшумно и мирно бродили по залу, и все обходилось благополучно, пока в составе наряда не появился русекий полицейекий. Рабочие предупредили об этом лектора, и он изменил тему своей лекции и не сказал ни одного слова, от которого’ несло бы какими бы то ни было коммунистическими идеями. Тем не менее лекции были запрещены. Одновременно началось систематическое гонение на всякие лекции вообще, и полиция перестала выдавать разрешения Ha устройство докладов даже на, самые далекие от политики научные темы. В этом отношении дело не обошлось даже без курьезов. Вскоре после смерти Есенина в Харбине был устроен вечер, посвященный его памяти. Полиция вечер разрешила. Но как только один из докладчиков коснулся вопроса 06 общественном значений творчества, Есенина, присутствовавшие в публике русские полицейские приняли какие-то’ меры, и на, сцене рядом со столом президиума, выросла, фигура китайского полицейского. Между ним и председателем произошел кралкий диалог: - — Надо канчайла. Много говори нельзя. — Но ведь у нас же есть разрешение на, доклал. — Шима разрешение?! Моя говори, мало -мало играй можно, танцуй можно, много говори нельзя! Слышавший этот диалог оратор вошел с кафедры и продолжал свой доклад, гуляя по сцене и делая какие-то странные движения, напоминавшие „танец медведя“. Китаец успокоился, и доклад был доведен до конца. В другой раз в Харбинском железнодорожном собрании должно было состояться выступление Бориса Пильняка, которому был предпослан доклад проф. Устрялова, очень часто выдвигавшегося в Харбине на зиплуа докладчика в подобных случаях, поскольку он, как правый сменовеховец, представлял собою фигуру нейтральную и пользовавшуюся репутацией „благонадежности“ у ` китайцев. Разрешение на устройство вечера было ‘получено, но собравшейся публике пришлось