Выездной сессией Московского окружного суда вынесен приговор по делу о самосуде на ст. Домодедово. 21 сентября с. г., в день получки, на ст. Домодедово, среди рабочих известкового завода кооперативного т-ва „Стройсиликат“ произошла драка. Пытавшихся вмешаться тов. Алексеева и комсомольца тов. Мельникова пьяная озверелая толпа подвергла избиению, затем набросилась с кольями на председателя поселкового совета, которому едвз удалось спастись. На ст. Домодедово ими был зверски избит сотрудник ОГПУ тов. Кашарик, пытавшийся заставить толпу разойтись. В это время в задних рядах толпы появился местный лавочник Лапшин. Благодаря его усилиям дальнейшие хулиганские выходки приняли уже ярко выраженный антисоветский характер и продолжались под открытым лозунгом „бей коммунистов“. Безобразия были прекращены наконец милицией, вызванной с Константиновской ‘фабрики. Необходимо отметить полное невмешательство в происходившее начальника станции Телегина, который злорадно говорил на следующий день о том, как „здорово вчера побили красных“. Телегин вместе < лавочником Лапшиным и хулиганами—братьями Ваниными, Грибансвым. Малаховым, Красниковым, Кондаковым и Лазуткиным—предстал перед советским судом. Классовая подоплека домодедовских событий ясна. Рабочие завода „Стройсиликат“ He имеют типичной физиономни рабочих-производственников. Это в большинстве своем пришлый элемент, почти целиком неграмотный, недавно оторвавшийся от деревни и слишком отсталый для городского рабочего. Никакой культурно-просветительной работы на заводе не велось. Пьянство и драки в такой обетановке—рядовое явление. В сарае дома Васильевой, где ютятся рабочие, шло почти открытое шинкарство. Налротив—дом лавочника и содержателя чайной, Лапшина, бывшего домодедовского ботача. Влияние его на темную и почти целиком в тот день пьязую толпу в таких условиях легко об‘яснимо. Сессией суда преступление обвиняемых квалифицировано как контрреволюционная вылазка классового врага. Кулак-кабатчик борется с кооперацией тем, что подстрекает хулиганов на выступление против коммунистов. Кулак Лапшин приговорен к расстрелу и конфискации всего имущества, все остальные—к различным срокам заключения, co строгой изоляцией и поражением в правах. На снимке: зал заседания суда: слеванапраФот. М. Озерского покупателями. От халатов из Иваново-Возчесенской далембы — зеленых, красных, желтых, синих—с непривычки рябит в глазах. Присмотрев товары, группа тувинцев садится, поджав ноги на пол магазина, вынимает длинные трубки, набивает их табаком и начинает обсуждать выгодность покунки, критикуя высокие цены (есть этот грех!), потом подымается, выбивает пепел и идет к прилавку. Недалеко у входа — коновязь, десятки нетерпеливых, горячих малороелых лошадей. Они прядут ушами, шарахаются от автомобиля или, положив друг-другу на, холку морды, застывают в дружеской позе. Слышен стук топоров и визг пил. Строятся жилища, учреждения. Суетитея инженер-строитель; изнемогая от жары, лениво, чуть - чуть поругиваютея рабочие. К часу дня улицы затихают. Жара становится палящей. Ветер из степей и с гор вьет ленты пыли и песку. Иногда, в 060- бенности ночью, ветер превращается в шквал, и тогда песчаная буря проносится над жаждущей влаги землей, над крышами домов и над улицами уснувшего города. я о: Ванин, Красников, Лапшин; стой т—Телегин (говорит с защитником) В два часа кончают работы правительственные учреждения. Мелькают желтые портфели на, фоне цветных халатов. Bor идет в светло-красном халате всегда, приветливый и обязательный председатель совета министров Кемчигол — восемь лет тому назад неграмотный батрак и пастух. Высокая фигура ОДанчжая, заместителя предсовмина и мининдела, бывшего полпреда в Москве, одного из наиболее энергичных людей новой Тувы, прекрасного наездника, когда-то сильнейшего борца страны, пряма и стройна. Пунцук, министр финансов, тоже бывший полпред в Москве, в фуражке с козырьком и в пиджачной паре проходит в группе с переводчиком и русскими советниками. У злания ЦЁЬ в костюмах юнЕштурма растекаются работники ревсомола, и, наконеп, уходит грузная фигура Чермитаджи, генерального секретаря народной партий. Трудовой ‘день окончен. На берегу Енисея—десятки купатющихся, любителей отдаться могучему течению реки и брюзжащих, когда за это удовольствие приходится расплачиваться утомительной прогулкой по камням обратно с того места, куда снесло течение. Как осы, звеняще гудят телеграфные столбы. Вечером город мигает огнем электрических ламп. Маленькая электростанция с нефтяным двигателем освещает каждый домик. Двигатель бойко и задорно пыхтит в спускающихся ночных сумерках. В тувинском клубе, окруженном рощей, перерезанном пересыхающими протоками Енисея, кино и гулянье, биллиард и буфет, А котда затихнет дневной шум, издалека посльшится непередаваемый по волнующему ощущению залянутый напев кочевника, едущего верхом в степи к своей юрте. Кто он, этот одинокий всадник? Делегат ли кооперативного с‘езда, пли один из работников хошуна, получивший новые наказы, новые силы для работы, или молодой птенец из Коммунистического университета трудящихся Востока, москвич - тувинец, едущий в глухой сумон передать народу, который дал ему возможноеть учиться, полученные им знания. Мигнула электрическая лампочка. Первое предупреждение —пора, впаль. Темная степная ночь вступила в свои, права. Город спит. Даниил Гессен