СОЛЬ ЗЕМЛИ Рассказ Бихтора Дмитриева сохранялись заветные запахи многих эпох. Когда-то, вчера, или сто лет назад, здесь обитала, семья. Эта эпоха, оставила, несмываемый запах пеленок и жареного лука. Краткая эра неведомой легкокрылой кра-. сотки оттиснула свое: еле слышимый поцелуйный запах духов и пудры. А сверху, главенствуя над всеми, заглушая даже прирожденный запах мытых полов и несвежего ‘белья, царил винный перегар. Диковской не знал их фамилий, но знал, что все они существовали. Они няньчили детей, гляделись в зеркало, пили водку, видели маленьких зеленых бесов. Все они обживали эту комналу, приноравливали ее ® своему телу и угловатому сознанию, жили, стонали, дышали и уходили, оставляя после себя только серый налет на, стенах— отметину неисчислимых жизней. Когда, старуха вышла, Диковской носмотрел в зеркало. Он оперся обеими руками на умывальник, и холод мрамора проник в его мысли. Зачем ему нужны эти широкие плечи, эти двадцать семь лет, большой рот и синие глаза? На кой ляд, если все равно он обречен на номера „Бразилия“, на рыжее зеркало, на жизнь в этом проклятом лесу, где молятся пням... Он лег на кровать и выругался. Долго. пролежал он так, на, спине, стараявь ни о чем не думать и глядя в заплатанный, закопченный потолок. Скука, рассеянная по углам и карнизам, быстро, вместе е вечерним сумраком, сгущалась к кровати, концентрировалась у его изголовья. Пятна, на стенах чудовищно разросталиеь. Окно выходило на, огород, & за огородом стояла, кирпичная громоздкая тюрьма. Она была выстроена“ на, рост. В ней хвалило бы и еще осталось места на всех граждан Старого Облома. Вечно голодная, она заглядывала мутными пристальными глазами в окно, и Диковской сам себе представлялся большим запыленным бутербродом, положенным на прилавке, под стеклянным колпаком. Он хотел зажечь свет, но выключатель щелкнул вхолостую. Здешняя электрическая станция работала с восьми. Нужно было бежать отсюда, прочь, пока не сомкнулись наститающие стены. Диковской быстро переодел парадную толетовку. Она слегка измялась в портфеле, но в складках ее еще сохранилась праздничная ободряющая свежесть, завезенная из Москвы. Туман заполнял просветы между за6орами. В аптеке хмуро мерцали цветные шары. Они отнимали у прохожих лица, отхватывали фасады у зданий, у деревьев кроны, поглощали их, и, чудесно переработав, возвращали преображенными в виде небрежных дрожащих отблесков и искривленных облатороженных отражений. Ветер бродил по городу; как слепой, спотыкаясь, придерживаясь за, стены и ощупывая дорогу, оступаясь, вваливаясь в лужи, брел рядом с ним Диковской. Туман нолнился голосами. Обрывки диалогов то шли параллельно рядом, как парочки, то пересекались й сталкивались, как биллиардные шары, сухой непрекращающийся треск которых доносился из подвальной пивной. Тут же хлопала отсыревшая дверь в магазине и тяжело ворочалась и пыхтела паровая мельница, заполняя своим грузным храпом беззащитные окрестности. Был март 1928 т., кричали коты, невидимый город выставлял многочисленные ополчения звуков, под их заслоном прикидываясь людным, знатным, может быть приморским. Но Диковской не верил. Он знал, что это только Старый Облом, уездный город в Центральной России, и синий ветер © моря не долетает сюда, ..Диковекой чувствовал, что его огонь догорает. Но он еще раздувал его, тщательно повторяя старые свои аргументы. — Все-таки Ольга праза,—уверял он.— Да ведь и сам. я так думал. И сейчас думаю. Настоящее дело здесь, а не там. И я обязан быть здесь. Во-первых, для себя, вовторых— для нее. Я докажу ей, что и я ‘на, что-нибудь годен. „Романтик, говорила она, мне —вы, Диковской, попрыгун и романтик. Вы пенкоснималтель. Что-ж что вы воевали? Воевали, а, теперь вот ни к чему и никуда. Не вы соль земли“.—Не я?— сердился он‚—нет, я! Но все-таки ему становилось невтерпеж. Скука хватала его за, горло. Туман проникал в его одежду и сердце. Диковской кидалея из стороны в сторону. Внезапное счастливое решение осенило его. — Я пойду к ним, — подумал он.—К настоящим людям. Должны они быть и здесь. Я найду их легко. На учреждениях есть вывески, и при моих поисках человека мне не понадобится фонафь. Занятия в уездном исполкоме кончилибь. Диковской стоял в пустом тенлом и слегка угарном коридоре. Из дальнего конца вышла уборщица в красной косынке. — Что нужно? — спросила она зевая. У нее было широкое лицо и развевистые ноздри. Диковской ответил не сразу.—Вот что,— сказал он, прищелкивая пальцами, чтобы придать себе вид этакого непринужденного „своего в доску“ парня; —вот что, мне требуется председатель исполкома. Где он? — Иван Викторович? А...—Уборщица, отвернулась и нереваливаясь пошла, прочь.— Вон там он,—сказала она на-ходу и показала пальцем через плечо.—Вон он, там. Диковской подошел к двери. Выбитое нижнее стекло было заменено фанерой. Он приподнялея на носках и заглянул. За столом сидел невзрачный человек в потертом френче бутылочного цвета. Человек что-то писал очень медленно, видимо; с-натугой. У него был лоб низкий, как крышка, гроба, и такие же развесистые ноздри, как у уборщицы в коридоре. Так оценил его Диковской. Он зевал, чесался и ковырял спичкой в ухе. Движения его и наружноесть никак не. могли поддержать угасающий энтузиазм нашего романтического героя. Диковской отступил от двери. Уборщица ушла. Где-то в пустой комнале пробили часы. Диковской повернулся и, сперва крадучись, таясь от самого себя, затем все быстрее пошел по коридору. Звук с0бственных шахов преследовал его по пятам. Он выбежал на улицу. — Скука! — говорил он себе. — Царетво скуки. Таким, как я, нет здесь места. Это мир для скучных людей с зелеными лицами. Диковской даже не зашел в гостиницу за вещами. Он пошел прямо на, станцию, и через полчаса, уехал в Москву, бросив в уездном городе свой портфель и свои мечтания. 1 Станции все одинаковы. Ртищево, Бологое, Званка, Армавир, —все это, в сущности, одно и то же. Одинаковые дежурят на путях распухшие водокачки, одинаковые заунывные рожки стрелочников оглашают окрестности, и зеленые огни уныло мерцают но вечерам. ервый раз в жизни Диковской едет в уездный город. Мало. того. Город этот называется Старый Облом. Диковской понимал, что его ждет. „Конечно, говорил он себе, —конечно, все будет на, месте. Отцветшее небо. Серые заборы. Грязный гусь, изваянный как монумент, отмечающий собою. центр города и вселенной“. Все было на месте. Неподвижный, как бы высеченный из мрамора, гусь отмечал собой центр города, уезда и вселенной. В полном сознании своей ответственности, своего величия, он не уступал дороги никому, и Диковекой на своей бричке, запряженной парой лошадей, совершенно зеленых от старости и пессимизма, об‘ехал его стороной, Справа и слева тянулись серые заборы, такие нескончаемые, точно жители замахнулись весь белый свет разгородить под свои усадьбы, Нестротанные эти и шершавые заборы неразличимо и неотделимо переходили в столь же однонветное серое небо, на совесть сработанное тем же плотником. Этот воюз дерева и тумана лишь кое-где нарушался облетевшими верхушками берез. „Серо, все серо“, — думал Диковекой. Увыло улыбаясь, он сочинил об‘яснение: когда раскралнивали мирозданье, Старый Облом отложили напоследок, и краски в ведерках вышли все. Тогда торопившиеся пошабашить маляры, недолго думавши, выбрали самые здоровые кисти и затрунтовали все наподряд этой единственной оставшейся краской. Спустя время хвалились, что вышла нескладица: все оказалось серым—и лица, и дома, и розы в садах. Но перекрашивать не стали. Так чудней. Но тут Диковекой заметил, что и собственная его улыбка незаметно окрашивается в серое, под маеть окружающему, и ему стало уже не емешно, а страшно. — Ну, ни черта! — сказал он громко, обращаясь не то к гусю, не то к лошадям, а вернее сам к себе —ни черта! Я перекрашу по-настоящему. Я им покажу! Он бодрился и лгал себе. „Энергичный человек, —говорил он,—энергичный человек может все перевернуть в таком захолустьи. Ну, и может я найду себе кого-нибудь под стать. Хотя вряд ли“. Диковской уверял себя, что он молодец. „Может быть, даже герой?“— спралтивал он себя. Но тотчас. же с лукавой скромностью отклонял эту мысль. „Ну, нет! Зачем же так пышно? Терой... Просто, еду делать свое дело. Хотя нынче и героизм пошел понедельничный, в две смены, по расписанию. Так что, чем не шутит чорт... Вот кончил университет, еду в. глушь... Собетвенно, ведь я мог остаться? Мог. Но нужно быть энтузиастом. Нужно? Да, нужно! Бричка, громыхнув, остановилаеь у двухэтажного дома © неоштукалуренным низом и вывеской „Номера Бразилия для приезжающих“. Бесшумная мышастая старуха с бельмом на глазу и растрепанными ушами показала, Диковекому номер. Она, ввела, его в большую холодную комнату, с пожелтелым умывальником, круглым пыльным ‘зеркалом и жесткой постелью. В тостинице не было форточек. Воздух окаменел. И как в известняковом архиве тысячелетий хранятея подшитые и пронумерованные свидетельства о минувших веках— отпечатки палюртников, извилистые следы раковин, — так и в этом каменном воздухе нерушимо Иван Викторович Копылов, действительно, почесывалея и ковырял в ухе. Впрочем, происходило это не вследствие нечистоплотности или неряшливости. Он вчера был в бане. Копылов сам не замечал этих своих мелких и непроизвольных движений. Если бы ему сказали, что время от времени он векакивает со стула и бегает по комнате, & потом садится опять, он бы тоже не поверил... Он знал, что пишет сталью. Больше ничего не было. Эту статью Копылов обдумывал давно. В ней он хотел подробно и наиболее Убедительно изложить свою давнишнюю.