(109)

29

№

о

н

и

к

2

Когда гаснет свет. 

Кино-обзор 5.

Точна зрения нино-зрителя. К зас емке же «Шалурки» по­ошли рецеслонто, «отарузи» на-черно, и готово. А, между тем, эта зас емка требует таких же предпосылок, как и художествен­ная картина.   Уже приходилось отмечать не раз, что, когда идет речь о про­паганде (или рекламе) картин советского производства, наших прокатчиков охватывает необык­новенная скромность. Если протиснется на первый план, сквозь все преграды, совет­ская картина, то всегда окажет­ся, что ей отводится очень огра­ниченное время, и она должна үступать «великому, вечному»- заграничному. А, между тем, именно загра­ничное, преподносимое неизмен­но под наименованием «мирово­го», оказывается сплошь и рядом захудалым суррогатом. Пример -- картины с участием Чарли, окрещенного в Чаплина, за исключением одноактной ко­медии «Соперник». Но немцы, делая картину с Чарли, не скрывали его европей­ского происхождения. Было бы не плохо, если бы и наши прокатчики следовали этой немецкой привычке. Что, например, мешало об я­вить во всеуслышание, что «Мо­лодая девушка» -- фильма, про­державшаяся две недели, есть ко­медил с подражателем Чаплина? Нельзя же предположить, что невероятно слабое и мало удач­ное подражание принято всерьез за оригинал. Мы вовсе здесь не хотим за-о щищать авторские права «ми­ровых звезд экрана», но мы хо­тим защищать законное любопыт­ство публики, незаконно исполь­зуемос для кассовой приманки. Ибо может случиться, что, по­смотрев чаплинские суррогаты, она может в дальнейшем не пой­ти смотреть и хороший оригинал, 

4T0 На другой странице читатели найдут заметку, в которой при­ведены мнения компетентных лю­дей о двух картинах, предназна­чавшихся для деревни. Оказа­лось, что эти картины не только не полезны, по просто вредны. Их нельзя показывать. В них взят неправильный тон в отно­шении борьбы с религией, в них фальшиво показаны взаимоотно­шения города и деревни. Те, кто эти картины делали, предполагали, что они будут аги­тационными. Оказалось как раз обратное: единственное действие, которое эти картины могут во­зыметь, это - агитация против советских картин. Так же, как плохой плуг агитирует против со­ветского машиностроения. Почему производятся такие нелепые, никому ненужные кар­тины? «С кого они портреты пи­шут, где разговоры эти слышат»? В том-то и дело, что все эти «портреты» пишутся не с жизни, а с циркуляров, которые, вдоба­вок, еще плохо усваиваются сце­наристами и руководителями по­становок. Когда ставятся такие карти­ны, то при этом мало думают о массах, которые их будут смот­реть, а больше -- о начальстве. Это на языке халтурщиков на­зывается исполнять «социальный заказ». Еще одна печальная ошибка, Социальный заказ дает не на­чальство, а класс. Начальство направляет, преверяет и только контролирует выполнение заказа. Надо научиться брать «социаль­ный заказ» надлежащим путем. А для этого надо быть прежде всего художниками.  ДАРАЛЛЕЛЬ В один и тот же день как-то пришлось просмотреть три на­учные фильмы, еще не пущенные в прокат. Одна из этих фильм советского производства. Заснят Шатурстрой. И две заграничных. Как же преподнесла Шатурку Артфильма-Москва? На экране мелькает все, что угодно: скачущие лошади, ми­лиция, инженеры с портфелями, кажущиеся крохотными, на зад­нем плане леса, парад и так да­лее, и так далее - одним сло­вом, все, что возможно было только заснять в районе Шатур­ского строительства, но не сама Шатурка. Затем перед нами прошли две фильмы: американская - «Убор­ка хлеба в Канаде» и немецкая - «Шлюзы и каналы последней системы». Кажется, на что уж скудиая тема: уборка хлеба или шлюзы. Сухо, как-будто, и специально. Но как это преподнесено на экра­не! В видовую зас емку неожидаи­но врывается схема, картограм­ма, по ней живо пробегает стрел­ка, встречается с другой, непо­нятное и сложное становится сра­зу освещенным и невольно пора­жаешься уменью, добросовестно­сти и любви к делу заграничных режиссеров и операторов.

1. Итак-преддверие сезона… Стоит сентябрь уж на дворе, и в этом самом сентябре Любая кинемо-персона Должна быть взята на С своих работ.

Хоть в каждой вещи есть из­нанка, Но я, конечно, не совру,

Из медицины известно, что че­ловеческий организм, переболев

Сказав, что скоро «Мусульманка» какой-нибудь болезнью, выраба­тывает на будущее противоядие, -иначе говоря, иммунитет. Мы все в свое время болели эстетизмом, мы замиранием сердца читали Оскара Уайльда,

учет итогами 2. Ах, много новых фильм, поверьте, Зимой нам видеть суждено. Вот Роом приплыл из «Бухты смерти» И бросил якорь в Госкино. Отбросит, наконец, чадру Коль Бассалыго днесь потек Эмансипировать Восток! 6. боги кино-небосклона, Примите нового божка: - Для нас Кроит «ильинского» фасона Еще пять фильм поставив с тол-

«Закройщик из упиваясь приключениями души, отделенной от тела ножом моло­дой колдуньи. Но, ведь, есть молодые сердца, которые, к счастью, ничего этого не знают. Так зачем же им прививать не вполне еще выдохшийся яд, который может не подействовать, а может и подействовать. Я подтсва «Саломею» с Назимовой. Воскресенье. Кино у Никит­ских ворот полно, В фойе ниче­го не играют, и потому ожиданье сгущено, как молоко в банке. Вот, вот. 

ком, Кино-«морским» он станет «вол­Которых на «Руси» залас. 7. ком». 3. Затем Грановский. Здесь-при­Двуликим Янусом, понятно, И Москвину никак не стать­И в «Русь» и в Эмхате обратно Довольно трудно поспевать: мета: Из ездив километры рельс, Он снял Гос то, заснят Гос это, Получится, в конце концов, «Кол-регистратор Пугачов». 8. А выйдет… только Михоэльс. Зане как не вертися ты Не преступить иной «черты»… И вот довольная столица Принять готовится ярмо: Се, «Заговор Императрицы» Отныне зреет в кинемо. И будет день грядущий мутен,

4. Легонько каждый здесь уколот: Смотрите-ка-сейчас во-всю Коль вновь предстанет нам… Рас­путин… 9. Сценарный утоляет голод Таков финал кино-обзора, Быть-может, есть и в нем из ян,

Никулин-он же русский Сю.  Но фильмы эти очень скоро И вот мы ждем, застывши в па­Подаст нам вспыхнувший экран.

За окном осень, осенние звез­ды, крепкие и хрусткие, как яб­локи. Комсомолочки в красных пла­точках, на щеке прядь, гуляют очень чинно, но видно, что им все смешно. Их спутники, черные, еще не отгорели после Ерыма, ступают взрослые, только ску­рядом, как лы движутся: очень уж интерес­но жить. Наконец, всех впускают. Ор-

узе: - Ну-с, ваше слово, «Крест и Маузер!». И сможем их тогда мы разом Проверить нашим «Кино-Глазом»… ЯК. АПУШКИН. Играть революцию, повидимо­му, труднее, чем делать ее. Ни театр, ни кино не показали до сих пор не только лицо, но хо­тя бы походку революции. По походке можно догадаться лице. Можно в одной закоулоч­ной баррикаде почувствовать не­об ятность массового взрыва. Но нам стремятся показать все, начиная от предпосылок. Поэто­му, чаще всего мы не видим ни­чего. У нас требуют от искусства эпопей. Но чтобы создать эпо­пею, нужно быть большим и отойти на расстояние. Мы еще стоим слишком близко, и мы еще маленькие. «Ценою тысяч» хочет быть эпопеей. Ибо ценою тысяч жиз­ней добывалась победа револю­ции. Но мало залить фальшивой кровью ателье и заставить арти­стов сотнями умирать перед ап­паратом. Можно и в одном чело­веке показать сконцентрирован­ный пафос масс. Можно провести революцию и через историю одной большойэпосе. любви. Но плохо, когда маленькая любовь заслоняет большое в истории. Так случилось в этой картине. И любовь эта не поднялась вро­вень с революцией, несмотря на то, что дочь фабричной работ­ницы Алла умирает от пули вра­га, а рабочий Гарун поднимаетТак над ее трупом красное знамя и без особых страданий переходит к очередным делам. Лучше бы он страдал. Но он и на это не способен. Он в первых сценах делает ужас­ное лицо и заламывает руки, как провинциальный трагие, вспо­миная о своем погибшем за ре­волюцию отце. Рассказывают, что рассудительные крестьяне, видя

 такие вещи на экране, говорят: «зашелся, парень»… только пейзажи Кавказа вы­зывают острое волнение. …

Можно и в одном человеке сконцентрированный

показать пафос масс.

И в этой картине есть тажой человек. Он врывается в ленту, потрясающим образом. Это-об­кестр играет нечто неопределен­ное, но явно эротическое. На экране появляется раз революционера без ног. Совершенный обрубок он легко несет свой тяжелый торс на своих руках, впереди бегущих людей. Своими необыкновенными рука­ми он взбирается по веревке на высокую зам­ка-тюрьмы, чтобы освободить за­ключенного товарища. Когда его сильное, спокойное лицо появляется у решетки окна, и он без особенных усилий раз­гибает руками прутья решетки, вы чувствуете не только страш­ную силу этого обрубленного че­ловека. Через ужасное легче постига­стся величие. В этом чудовищ­ном явлении-напоминание об Обрубок взбирается на коня скачет вместе с другими, целыми. Но когда он уже не нужен среди стоящих сидит земле, опираясь на свои вытя­нутые руки, его оттесняют и слоняют статисты,размахиваю­щие ненужными конечностями. же без надобности разма­хивают в картине любовьюи красным флагом. надпись: «Какой странный вид у луны се­годня». После чего оформляется сама луна с очертаниями черепа. И на фоне всего этого - Са­ломея-Назимова, иудейская эн­женю-кокетт, полуголая, последо­вательно в двух париках, изви­ивающаяся, как глист, перед про­роком. и на за­Женственные юноши в гиа­цинтовых локонах, темница Иока­наана, похожая на вход в недо­рогие меблированные комнаты, негритята дошкольного возраста, ужасная Иродиада, непричесан­ная после мытья головы, и еще всякое, разное. И надпись: -«Твои волосы черны, как но­чи, неосвещенные луной». - А-ах,-проносится вздох с той стороны, где сидят платочки и куртки, И я ясно представляю себе, как некий юноша в куртке, отравлен­ный цитатами из Уайльда, гово­рит красному платочку: - Волосы твои черны, как но­чи, неосвещенные луной, Как это, все-таки, ужасно. ВЕРА ИНБЕР.

Голоса из публики. 3 РИТЕЛЬ Успех «Коллежского регистра­тора» -- лишнее доказательство того, как мало мы знаем нашего зрителя. Пока кинематографисты ведут спор о технических недостатках и мелких промахах картины, много­ликий зритель отмечает аплодие­ментами свою картину, и из За­москворечья в Сокольники ползет живая рецензия о «настоящей советской» картине, которую сто­ит посмотреть. В чем же дело? А дело об яс­няется просто: картина потряса­ет и волнует. Из нее брызжет иг­рой Москвина та художественная убедительность, которую нельзя отнять у произведений наших классиков. И пусть Пушкин ущерблен, пусть Москвин некинематографи­чен, но для широкого зрителя все правдиво и значительно в этом наивно-трогательном расска­зе о былых днях. Ф. М-В.

И только страшный и скром­ный революционер без ног, уве­на своих картину,закованную в ренно шагаянанемысли­мых руках,выносит плечах кандалы трафарета. Но об этом

не подозревает,

вероятно, и режиссер. A. КУРС.