Пронт потепления 

Самолет должен был прилететь в Москву в одиннадцать. К встрече Нового года можно было еще поспеть. Но впереди лежали многие сотни километров пути, а погода на трассе последние дни держалась неустойчиво. 

Вот почему немногочисленные пассажиры последнего в этом году дальнего рейса при посадке так волновались, нервничали, вот почему, заняв наконец в полупустой кабине свои кресла, они сразу же нахохлились, ушли в себя, продолжая молча переживать свои, еще не перекипевшие волнения и обиды. 

«Ну и спутничков бог послал!» сердито раздумывал один из них, журналист по профессии. Вешая шубу, на воротнике которой еще посверкивали кристаллики сухого инея, он взглянул на часы. Большая секундная стрелка бегала по циферблату, как показалось ему, с необычайным проворством. Время было подниматься в воздух, а моторы все еще надсадно гудели, самолет, весь содрогаясь, стоял на земле, будто колеблясь, стоит ли ему лететь. 

Командир корабля, немолодой, грузный человек с круглым, точно бы медным лицом, похожий в унтах и меховом комбинезоне на матерого медведя, неторопливо курил, держа трубку в кулаке. Он был сама невозмутимость. И это тоже огорчило журналиста. «И пилот-то какой-то архивный, ему давно на пенсию пора,— думал он, входя в пассажирскую кабину, где все продолжали сидеть в прежних позах, уткнув носы в воротники.Нечего сказать, подсунул старый год напоследок рейсик!» 

Самолет все же в положенное ему время поднялся, набрал высоту, лег на курс. Все пошло как надо. Но, как это иногда случается в пути, когда все торопятся, боятся опоздать, заряд раздраженности, полученный еще на земле, не рассеивался. В кабине царило мрачное молчание. Журналист, очень любивший неторопливые дорожные беседы, в которых иногда человек раскрывается с самой неожиданной стороны, снова и снова, но уже уныло и без всяких надежд посматривал на спутников. 

Плечистый, красивый белокурый человек, в котором он еще на аэродроме узнал известного хирурга, профессора из столичной клиники, уже вынул из портфеля какие-то бумаги и читал их, пожевывая нижнюю губу и делая на полях короткие, сердитые пометки. Маленький, круглый председатель знаменитого в стране колхоза, позевывая, раскрыл объемистый щепной короб, стоявший у него в ногах. Он извлек оттуда какую-то снедь, расстелил на коленях полотенце и принялся закусывать. Ел он обстоятельно, но все делал как-то без интереса. С его полного лица не сходило брюзгливое выражение. 

От крепких, крутого домашнего засола огурцов, что смачно хрустели у него на зубах, по самолету понесло запахом укропа, чеснока, смородинного листа, эстрагона. Этот острый запах показался журналисту неприятным. Он вытащил сосок вентилятора и, отвернувшись в противоположную сторону, подставил лицо под воздушную струю. 

2 

Рассказ 

Борис ПОЛЕВОЙ 

Плотный, весь точно бы налитой генерал с ребяческим румянцем на полном лице уже спал, откинув на спинку кресла голову; седой бобрик придавал ей квадратное очертание. Он даже всхрапывал заливисто, с присвистом, так, что казалось, будто звезда Героя и целый массив орденских ленточек от этого дрожат и подпрыгивают у него на груди. Севшая вначале рядом с ним высокая, полная пожилая женщина в кителе горного инженера уже переменила место. Уйдя подальше от генерала, она упорно смотрела в окно, хотя там ничего нельзя было рассмотреть, кроме стремительно несущейся белесой мглы, в которой то исчезало, то появлялось темное крыло машины. Женщину эту на аэродроме провожала целая толпа. Из прощальных реплик нетрудно было понять, что она летит в столицу докладывать о каком-то новом, чрезвычайно важном открытии. Несомненно, это был интересный человек. Но и она сидела замкнутая, подчеркнуто отчужденная. 

«С такими спутниками только спать»,-решил журналист, глубоко засовывая руки в рукава и плотно закрывая глаза. Но мысль, что он может опоздать, что из-за какой-нибудь дорожной случайности сорвется новогодняя встреча, на которую он всегда спешил отовсюду, куда бы ни заносила его беспокойная профессия,- эта мысль раздражала, бесила, не выходила у него из головы, отгоняла сон. 

Из рубки вышел похожий на медведя пилот. Он попрежнему держал в кулаке курящуюся трубочку. Казалось, что у него дымится рука, а он не замечает этого. 

К Новому году-то нас довезете? спросил хирург, отрываясь от своих бумаг. 

— Постараемся... 

И в неопределенности этого ответа все уловили угрожающие нотки. 

А что? встревоженно спросила женщина-геолог. 

Пилот неторопливо пососал трубочку, окутался дымом, вежливо развеял его рукой перед лицом собеседницы. 

— На трассе потепление. Могут посадить. 

— У нас раньше говаривали: торопишься — не садись на телегу, ступай пешком...— сказал председатель колхоза, вытирая полотенцем лоснящиеся губы.-Как же это так, товарищ начальник? У меня сегодня в Москву сын с невесткой с Дальнего Востока прилетят. Внучку везут. Ей уж десятый годок, а я ее и не видел... То похолодание, то потепление... Вечно у вас неладно! 

— Вот и верно говорят, что когда бог наводил на земле порядки, авиация была в воздухе! проворчал проснувшийся генерал. 

Трубочка часто-часто сипела в кулаке пилота. 

— Авиация тут, товарищ генерал, ни при чем. Потепление штука страшная. Не обойдем фронт потепления, можем обледенеть. А мы за вашу жизнь отвечаем. Вот оно как! Пилот повернулся и, мягко ступая унтами, скрылся в рубке. 

Все поняли: плохо. Не быть сегодня в Москве! Придется Новый год встречать вдали от 

Рисунки О. Верейского. 

близких, неведомо с кем, где... Журналист тоскливо посмотрел в окно. Самолет шел над облаками. Звезды сияли необычайно ярко, будто рачительная хозяйка, готовясь к празднику, старательно перебрала, перемыла, перечистила их все до одной. Щедро посеребренные луной облака, громоздившиеся внизу, напоминали этому вечному кочевнику то арктические льды, над которыми он летал когда-то, то стадо белых баранов, что видел он среди памирских хребтов, то груду собранного хлопка, то бесконечную заснеженную степь. 

Где-то там, в Москве, жена, получившая уже, вероятно, его телеграмму о вылете, попраздничному одетая, в любимом своем вышитом фартучке, который он привез ей с Украины, радостная, разгоряченная, весело стучит каблучками у плиты, а может, уже раздвинула стол, накрыла его хрустящей скатертью, и дети, по обыкновению шутливо ссорясь, расставляют на нем приборы, бокалы, снедь. И вот он, стремящийся к ним буквально за тридевять земель, обманет их ожидания! Его место за столом будет пустовать. Он, все эти последние дни так стремившийся домой, провисит новогодний вечер в воздухе, в обществе этих незнакомых, необщительных и важных людей. 

Над дверью пилотской кабины чернели два циферблата. Один часы, и они показывали «21»; другой — альтиметр, и его стрелки отмечали высоту «3 500 метров». «Старается перелезть облачный барьер,— догадался журналист, чувствуя, как покалывает в висках и начинает теснить грудь.— Молодец! Черт его знает, может, и перескочит!» 

С этой мыслью он уснул, а проснулся, когда на часах было уже 23.45, а альтиметр отмечал высоту «2000 метров». Моторы попрежнему гудели убаюкивающе ровно. Затененный свет боковых лампочек скупо освещал кабину. Ктото тряс журналиста за плечо. Это был пилот. 

— Ну и мастер вы спать. Пишите скорей своим поздравительную радиограмму. Все уже передали, вы последний. 

— Какую радиограмму, для чего? — удивился журналист. 

Обходим фронт потепления. Полтора часа лишних потеряли. Новый год встретим тут, в воздухе. Ничего не поделаешь! 

Недаром у нас в войну говаривали: где начинается авиация, там кончается порядок,— пробормотал генерал. 

— Что ж, товарищ генерал, можем передать в эфир вашу жалобу на господа бога. Подсуропил старик погодку. Пишите! Радист у меня боевой и в адрес небесной канцелярии отстукает,— совершенно серьезно ответил пилот и протянул генералу раскрытый блокнот и карандаш. 

— Как нехорошо, как все скверно, отвратительно получилось! — сказала женщина-геолог, и в голосе ее слышались слезы. 

— Н-да, через десять минут ударят куранты, а мы и не услышим! задумчиво произнес хирург. 

— Не иначе нам, по самой верной примете,