целый год с места на место мыкаться, на цыганский манер, заметил председатель колхоза и, вздохнув, добавил: — Придется сыну сегодня одному из двух стаканов пить да об бутылку чокаться. 

Нечего сказать, встретили Новый год! Тьфу! воскликнул журналист. 

Вдруг в кабине раздался странный звук, похожий на пощечину. Все оглянулись. Это председатель колхоза стукнул себя ладонью по лбу. 

А почему бы нам и не встретить? громко вопрошал он, и в голосе, который только что был сонным, брюзгливым, слышались веселые, озорные нотки.— Чтобы советский человек остался без новогодней чарки? Это как же, товарищ сосед, у вас язык повернулся такое высказать?... «Момент!» как говорит у меня в колхозе парикмахер Петька. 

Вдруг оказавшись необыкновенно подвижным и ловким для своей грузноватой комплекции, он вперевалочку просеменил в багажное отделение, вернулся оттуда со своим щепным коробом и туго набитым, довольно увесистым вещевым мешком. Хозяйственно оглянувшись, он нацелился глазом на большой, крокодиловой кожи кофр хирурга, пестревший ярлыками заграничных отелей. 

Не пожертвуете ли чемоданчик на благо общества? А? Заместо стола?.. 

Чемодан положили меж рядами кресел, покрыли газетой. Пока его прилаживали, колхозник проворно извлекал из короба и мешка всяческую снедь. На газете одно за другим появились аппетитно запеченная курица, блещущий жиром гусиный бок, изрядный кус вареной говядины, край сочного окорока, где сало и мясо чередовались, как геологические напластования в школьном учебнике. 

У меня жена староверка, скороговоркой частил председатель,-не раскольница, нет, нет, что вы! Первой комсомолкой в волости была. Это в женском смысле староверка. Никуда из колхоза не выезжает и верит, что нигде, кроме нашего «Красного маяка», нельзя хорошо поесть. Да, да, что вы думаете, так вот и не верит! Сует мне на дорогу жареное-пареное. Разве, мол, в столовке такое дадут?... Ну, а это вот вишневочка. Собственного настоя. Только вот двух-то бутылок, пожалуй, маловато на компанию? 

Почему две? Это сказал генерал, появляясь в дверях багажного отделения с бутылкой коньяку. 

Коллекционный, прочитал хозяйственный колхозник.—Кто «за»? Возражений нет? Воздержавшихся? Принята в компанию единогласно... 

— Ну, а может, кто-нибудь спиритус вини? Тут ведь наверняка найдутся фронтовики? Вот у меня здесь пузыречек... 

Хирург искал, куда бы поставить аптекарскую склянку с прозрачной зеленоватой жидкостью, но крышка просторного кофра была уже так заполнена снедью, что ставить было некуда. Он опустил склянку прямо на пол. Отыскалось и печенье, и фрукты, и плитка шоколаду. 

Все радостно суетились вокруг импровизированного стола. Генерал, обнаружив ловкость необычайную, вскрывал банки консервов, резал колбасу, ветчину; геолог раскладывала все это на листках из блокнота, которым суждено было заменять тарелки. 

Только один журналист, для которого постоянные разъезды были бытом, привыкший чай пить в Москве, а обедать в Одессе или Калининграде, ничего не смог положить на этот стол. Зато он суетился больше всех. Ощущая какой-то особый, волнующий подъем, он старался угадать, что могло так сразу преобразить всех этих столь различных немолодых людей, еще недавно казавшихся такими необщительными. 

— Хлопцы, а из чего пить будем? — спросила вдруг геолог и, схватившись за голову, показала глазами на циферблат. 

До Нового года оставалось пять минут. 

У летчиков нашлись только две крышки от термосов. Председатель колхоза извлек из бездонного своего мешка граненый стакан. 

— Ребята, идея! — воскликнул хирург и вытащил из несессера бритвенный стаканчик и чашечку.- А для команды? 

Бритвенные стаканчики нашлись и у других мужчин. Геолог протерла их полотенцем, и к нужному моменту вся эта разнокалиберная посуда была наполнена тягучей, прозрачной, рубиновой наливкой, источавшей легкий запах лета и миндаля. Тут ровный, убаюкивающий рев моторов перебил такой знакомый и вместе с тем такой необычный, волнующий шум. Ну да, это же шумела Красная площадь! Там, далеко, в родной Москве, рявкали клаксоны проезжающих машин, эхо гудков отдавалось от Кремлевских стен. Донесся чей-то голос и даже, как показалось, смех. 

В дверях стоял пилот. Широкое, одутловатое лицо его хранило лукавое выражение. В руках у него был репродуктор, провод от которого тянулся куда-то в рубку. 

Здорово устроились! Ресторан «Метрополь»... 

— К нам, к нам!...— закричали все, протягивая ему каждый свой сосуд. 

Пилот отрицательно покачал головой: 

Нельзя: вахта. 

Но ведь Новый же год! 

Тем более... Я с вами выпью... мысленно.—Он поднял пустой стакан, который почему-то никто не взял. 

А между тем, перебивая моторы, уже неслись мелодичные перезвоны курантов, и удары их задумчиво падали один за другим в тишину. Может быть, потому, что эти шестеро встречали Новый год где-то в облаках, оторванные от земли, все они очень волновались, и эта, такая обычная земля, что плыла где-то внизу за слоем облаков, и все, что было на ней, казалось им в эту минуту особенно дорогим и желанным. 

Большие черные, все еще красивые глаза женщины-геолога были влажны. 

За землю, за нашу землю! прошептала она дрожащими губами и показала рукой вниз. 

Наливка оказалась весьма крепкой, но женщина храбро опустошила весь свой бритвенный стаканчик. 

Были, как водится, и еще тосты. Выпили за запасливого председателя и за его колхоз, за женщин и за науку геологию, за хирургию, за военных людей, за команду самолета и даже за фронт потепления, черт его побери! Потом, когда колхозная наливка разлилась по жилам и гул моторов совсем перестал быть слышным, как-то сама собой вдруг родилась песня: 

Под частым разрывом гремучих гранат Отряд коммунаров сражался... 

Завел ее генерал, завел резким мальчишеским фальцетом, и все: и хирург, и журналист, и председатель колхоза, и пилот, и женщинагеолог дружно подхватили: 

Под натиском белых наемных солдат В расправу жестоку попался... 

Точно силой странного волшебства возвращенные в далекие уже дни своей юности, звонкими, крикливыми комсомольскими голосами все такие солидные, пожилые люди выводили эти, будто из прошлого долетавшие слова. 

Началось нечто вроде цепной реакции. Одна песня как бы воспламеняла другую. За «Коммунарами» спели «Наш паровоз, вперед лети!»,