На проспекте Стачек. За оградой сад имени 9 января. 

ЗА ПАРВСКОЙ ЗАСТАВОЙ 

А. СТАРКОВ 

С Николаем Павловичем Евстафьевым мы познакомились на районной партийной конференции. Он механик в мартеновском цехе Кировского завода и недавно избран секретарем партбюро... В перерывах мы сидели в фойе у окна и разговаривали. В окно был виден завод. Слева огни огромного жилищного массива, выросшего на том месте, где когда-то была деревня Автово. 

Евстафьев рассказывал о своей семье и особенно охотно о деде. 

Дед, как живой, перед глазами... 

Он работал кузнецом на паровом молоте, который бил с такой силой, что его удары слышались у Нарвских ворот, а до них от завода километра полтора, если не больше. Молот стучал обычно размеренно, с интервалами, словно отдыхая перед каждым ударом, а иногда часто-часто, и в таких случаях ребята знали, что деду попалась какая-то упрямая стальная штука, которая никак не хочет поддаваться. Да не на того нарвалась. Дед все равно ее расплющит, скрутит, удлинит, укоротит, словом, сделает все, что пожелает... Это очень приятное чувство слышать, как бьет дедов молот. Идешь с приятелями в школу стучит! Носишься по двору в качестве «казака» или «разбойника» стучит! Сидишь у окна за книгой стучит! Однажды Николай стоял в классе у доски и мучился над задачей. Уже и мелок чуть не весь искрошился в руке, а задача не получалась. И вдруг ударил на заводе молот. Ударил так, как никогда еще не бил. Задребезжали стекла, сдвинулась с места доска. И в этот момент Николая будто осенило. Стер все написанное и быстренько набросал решение. «Ну вот,сказал учитель математики,— стоило твоему деду рассердиться, стукнуть разок посильнее — и ты сразу решил задачу...» 

Дед был высокого роста, но ходил немного согнувшись. В молодости, когда он работал молотобойцем, его ударило в живот куском горячего железа. Месяц пролежал в беспамятстве, думали, что не выживет. Выжить-то он выжил, а распрямиться во весь рост уже не смог, будто лежал на его плечах тяжелый груз. По ночам он иногда стонал во сне. Наверно, и днем бывали у него приступы боли, но он не показывал вида, никому не жаловался, и только близким было известно, что его когда-то пришибло... Внуки знали его уже совершенно седым, а вообще-то он побелел поздно и как

2 

то сразу, можно сказать, в один день, когда в гражданскую войну пришли вместе два извещения о гибели его старших сыновей Герасима под Минском и Павла за Вилейкой. Второе извещение оказалось ошибочным: Павел был не убит, а ранен. Но поседевшие волосы, конечно, не приобрели уже прежней окраски... 

На войну деда не брали по увечью, всю жизнь он простоял у молота, отковав неисчислимое количество всяких нужных людям вещей. Он умел не только ковать. Дома он вечно слесарил, столярничал, портняжил. И не для заработка, а так, для себя, в собственное удовольствие. Любопытства в нем было, как в малом ребенке. Купив внукам какую-нибудь игрушку, он вместе с ними сгорал от нетерпения поскорее разобрать ее, заглянуть внутрь и нечего греха таить частенько делал это... Мечталось ему походить, поездить по свету, и он завидовал своему старшему внуку Николаю, который был членом кружка юных туристов и каждые каникулы отправлялся в походы. Самому деду только раз пришлось выехать за пределы Ленинграда: в начале тридцатых годов его послали в Сталинград на строившийся там завод помочь пустить кузнечное оборудование. Вот уж было рассказов, когда он вернулся домой! 

Евстафьевы жили на Ушаковской. Младшее поколение Николай и Витюшка здесь и родилось. Эту квартиру дед получил в конце семнадцатого года, сразу после Октябрьской революции. Дом на Ушаковской был тогда одним из немногих каменных домов за Нарвской заставой. Его построили перед самой революцией для заводского начальства, которое так и не успело занять новые квартиры. До этого дед сперва со своим отцом, а потом, обзаведясь и собственной семьей, прожил без малого сорок лет в бараке на Богомоловской улице. В народе ее окрестили Миллионной, и это было горькой иронией, потому что жил здесь наибеднейший люд. При советской власти она стала называться улицей Возрождения, что соответствовало действительности: на ней начали строить настоящие дома. Высокие жилые корпуса вырастали по всей округе, образуя целые улицы. 

С дедом интересно было ходить по заставе. Ему кланялся чуть ли не каждый встречный: «Петр Евстафьич, здравствуйте!» И, удивительное дело, любого поздоровавшегося с ним он тоже знал по имени и отчеству, мог 

сказать, в каком цехе работает этот человек, где живет. А сколько разного знал он о домах, об улицах!... 

Про старинный, с колоннами дом неподалеку от виадука говорил: 

По приказу Екатерины построили. Тут она делала остановку, когда ездила в Петергоф. Городской костюм меняла на дорожный. И потому потребовался ей, видишь, дворец для переодевания... 

Рассказывал об узорчатой решетке вокруг сада имени 9 января: 

Стояла эта ограда у Зимнего дворца. После революции сюда перенесли, в рабочий район... 

На площади около Нарвских ворот останавливался, снимал шапку, показывал на мостовую: 

- Видите, из какого камня выложена? Из красного... В память о «Кровавом воскресенье». Чтобы не забывали люди про кровь, которая здесь пролилась... И добавлял задумчиво:—Тогда и я шел... Собирались мы к Зимнему, а дошли только до Нарвских. Еще с ночи, оказывается, стояли тут солдаты и гробы были приготовлены... Много народу расстреляли безвинно, но и вера в царя была расстреляна. После того дня совсем другими стали мы. 

Названия улиц тоже имели для него особый смысл. 

Шли по Корнеевской. 

Помню Степу Корнеева... В шрапнельной работал. Самый беспокойный был там народ. Все забастовки начинались оттуда да с пушечной... 

Проходили по улице Шкапина. 

И Егора помню. Разметчиком был в котельной мастерской. Подпольщик... Раза три его ссылали. На Печору, в Сибирь. Возвращался и снова за свое... Образованный был, начитанный. 

Сворачивали на улицу Швецова. 

— Швецов хоть и не из рабочих, в заводской конторе служил, но тоже стоял за рабочее дело... 

Витюшка в ту пору был человек малосознательный, он еще и в школу не ходил, но и ему было интересно слушать деда. А уж про Николая и говорить нечего. Петр Евстафьевич не подозревал, что все, о чем он рассказывает, его старший внук аккуратненько записывает в особую тетрадку, которая называется «Воспоминания моего деда». И правильно сделал, что завел такую тетрадь. Она ему пригодилась, когда их пионерский отряд решил провести сбор, посвященный революции 1905 года. 

Каждое звено должно было что-то приготовить к этому сбору. Николай принес вожатому свою тетрадку, и вожатый сказал, что это ценный документ. Четвертое звено, в котором состоял Николай, ходило довольное, с гордостью поглядывая на остальные звенья: у них не было таких документов... Но вот ктото во втором звене принес из дому старую, отпечатанную на гектографе листовку. Она была подклеена на сгибах, текст в нескольких местах стерся. Вот что можно было прочитать: «Свобода... завоевывается с оружием в руках... Не просить царя... сбросить его с престола... Освобождение рабочих может быть делом только самих рабочих... В воскресенье, перед Зимним дворцом, если только вас туда пустят, вы увидите, что вам нечего ждать от царя...» 

Вожатый сказал, что это, по всей видимости, обращение питерских большевиков, изданное в канун 9 января... 

Николай и его верный товарищ Вовка Ануфриев решили поддержать честь своего звена и достать что-нибудь вроде такой листовки. Но прежде чем действовать, нужно было кое-что узнать у деда. И вечером, когда тот возился у верстака, Николай спросил: 

Дед, скажи, пожалуйста, где собирались рабочие на маевки, на подпольные собрания? 

— В разных местах... 

А все-таки? 

— Ну, в Поташовом лесу, на Шустровом острове, за Емельяновкой... На Автовом болоте собирались. Мы-то там проходили поодиночке, а казакам на лошадях никак... Еще было хорошее местечко у Чертова моста, на четвертом километре, где Лаутрово поле... А тебе зачем это, Николка?