МЕЖДУ ДВУХ РЕЧЕК 

Я сижу в гостях у колхозного бригадира. Недавно он был председателем и многое сделал для того, чтобы поставить хозяйство на ноги. Но колхоз был маленький, его присоединили к более крупному, а бывшему председателю пришлось стать бригадиром. 

По традиции, установившейся с годами, я люблю бывать в этом тихом уголке, спрятавшемся среди лесов, с густо заросшими речушками и кустиками на песчаной земле. Люблю тесный дворик бригадира с погребом посередине, ограду из дубовых столбов, поросших белым мхом, старенькие строеньица, что окаймляют двор: сеновал, хлевушок и гуменце под одной крышей. 

Небольшой дворик замыкается ладною хатой с маленьким палисадником и огородом, где хлопотливая бригадирова жена растит цветы, разводит рассаду и присматривает за двумя ульями пчел. 

Отсюда мне видна широкая улица, по обеим сторонам которой раскинулись усадьбы колхозников с хатами, разными строениями и старенькой оградой. Я люблю старину, следы которой прячутся здесь, но охотно меняю ее на то новое, что чувствуется на каждом шагу, в каждом дне новой жизни. 

Среди домов поселка, что доживает свой век (его думают перевезти ближе к колхозному центру), внимание мое занимала одна заброшенная хата. Стоит она сразу же за усадьбой бригадира, невдалеке от Бобруйского шоссе. Окна ее наглухо забиты досками. Низенькое крылечко подгнило, ступеньки шатаются. Здоровенный замок висит на дверях, а над ним прибита дощечка, на которой написано, видно, рукою бригадира: «Ответственный за пожар И. А. Дзедзич». Теперь эта хата приспособлена под колхозный амбар, куда ссыпают зерно. 

Каждый раз, проходя мимо нее, я чувствую неясную печаль, будто иду мимо могилы, где нашли последний приют на земле те, кого я знал когда-то. 

Двумя углами хата опирается на большие, многопудовые камни, а противоположная сторона поддерживается толстыми столбами, вкопанными в песчаную почву. Видно, хозяин думал подложить фундамент, но не управился или помешала какая-то другая причина. Теперь столбы под хатой подгнили и потрескались; меж них мелькает иногда ушастый кролик и, почуяв опасность, сразу же прячется. Там его укрытие и семейный очаг. 

Пусто и сумрачно возле онемевшей хаты. Ни ограды, ни палисадника с цветами, как это водится в поселке. Напротив стоит маленькое гумно, такое же опустелое, а возле него, под открытым небом, старая телега и разные сельскохозяйственные орудия. На них все гуще наступают полынь и сорняки, еще сильнее подчеркивая заброшенность и сиротство. Почему так получилось? Кто жил здесь раньше? 

Об этом мне рассказал бригадир, мой тезка и ровесник. Вот его рассказ. 

— У каждого человека своя доля,—начал бригадир, проведя рукой по мягким седым усам.— И не только у человека, судьба иногда бывает и у целой семьи, как, скажем, у семьи Романа Красницкого. 

Не богаче и не беднее многих здешних хозяев жил в этой хате Роман Красницкий с женой Анетой, заботливой и старательной женщиной. Были у них две дочки и три сына. Дочки повыходили замуж, на сторону. Выйти им было нетрудно: девчата были пригожие, веселые и до работы охочие. Бывало, смотришь на то, как они работают,—будь то в поле, на гумне возле молотилки,- и радостно 

Рисунки П. Пинкисевича. 

становится: работа так и горит у них в руках. И замуж они повыходили неплохо: одна за учителя, другая за лесничего. Жили они со своими мужьями и между собою дружно и ладно. Два старших сына работали в городе на заводе. Не последними были мастерами. А меньший, Петрик, тогда еще подросток, жил дома. 

Весело становилось в романовой хате, когда, бывало, приезжали дочки с детьми, а иногда и сыновья из города. Они не чурались работы в колхозе. Смотришь, десяток другой трудодней и прибавится у Романа, да еще гостинцев понавезут. Одним словом, жизнь шла в гору не только у Романа Красницкого, а и во всем нашем колхозе. 

Но кто скажет сегодня, что может случиться завтра? 

Тут бригадир посмотрел на меня, как учитель на ученика. Да и вид у него был, как у профессора: пушистые усы, небольшая, аккуратно подстриженная бородка, вдумчивые серые глаза. Он примолк, как бы для того, чтобы дать мне подумать. 

— Тревожная подходила година,— продолжал бригадир. — Гитлер так нос задрал, что и не дотянешься! Да и как ему было не пыжиться: быстренько он обделывал свои дела в Европе. В несколько дней заграбастал панскую Польшу, захватил Чехословакию, Францию, Бельгию и дал такую трепку Англии, что та едва-едва уволокла хвост на свой остров. 

В короткий срок смял он всю Европу, а потом и на нас двинулся. Хотя и думали мы про войну, а началась она совсем неожиданно словно ночью налетели бандиты. 

Что делалось тогда и вспоминать обидно и горько. Тряслась и стонала земля от грома пушек и разрывов бомб, дрожали дороги под стальными гусеницами танков и самоходок. Валили и валили закованные в железо и сталь полчища гитлеровских грабителей. Казалось, и конца им не будет. А вместе с ними шли смерть, разрушение, пожары. 

Выйдешь, бывало, ночью во двор, просто жутко становится: там и сям полыхают отблески далеких пожаров, будто сам дьявол ощерился и выставил свои острые, хищные зубы. Больно было видеть, как на третьи сутки войны всю июньскую ночь стояло над Минском огромное зарево, словно гигантский куст огня и дыма. Даже здесь, за семьдесят пять километров, было светло. Тяжко пришлось, ну да что было, то прошло, пускай ему никогда обратно дороги не будет! 

В первые дни войны погибли старшие сыновья Красницкого: разбомбили гитлеровцы завод, где они работали. Так оно было или по-другому, а только нет о них иных вестей, и никто из них не объявился. Да и нам было не сладко. Захватили поганцы наш край и думали, что навек хозяйничать останутся. Только сталось с ними, как с той свиньей, что в чужой огород полезла. 

Не успел Гитлер раструбить на весь свет о своих победах, как стали мы его бить с тыла. Частенько начали гореть немецкие склады, лететь под откос эшелоны; уничтожали партизаны и гитлеровцев. 

И вот вы скажите: как глубоко и сильно пустила в народе корни наша Коммунистическая партия! Коммунисты с первых дней войны ушли в подполье и по всему нашему краю начали собирать боевые дружины. Из маленьких партизанских групп были созданы целые боевые соединения, достаточно хорошо вооруженные. Нужно представить себе, какие трудности пришлось преодолевать большевикамподпольщикам, чтобы в тылу врага организо

вать целую партизанскую армию, одеть и вооружить ее главным образом за счет боевых трофеев. 

Заколыхалась земля под ногами гитлеровских захватчиков. Полетели в воздух мосты, склады, паровозы и целые километры рельсов. 

Вот тут недалеко, за леском, проходит Бобруйское шоссе очистили его от фашистов партизаны: ни один фриц не осмеливался ходить и ездить по этому шоссе, пока не пригнали сюда целые фашистские дивизии. 

Здорово дрожали от страха фашисты и их прислужники. В лес и в деревню боялись они по ночам и нос показывать. Если и появлялись здесь, то только днем, группами и в полном вооружении. Боялись гитлеровцы партизан, как огня, и ненавидели их всею своей звериной злостью. Чего только не делали гитлеровцы в борьбе с партизанами! И заслоны выставляли, и посылали карательные экспедиции, и предателей-шпионов подсылали ничто не помогало. 

Страшные муки и лютая смерть ждали того, кто был связан с партизанами. А кто не был связан с ними? Беда была не только тем, кто попадался к гестаповцам за связь с партизанами, она ждала и тех, кто имел хоть отдаленное отношение к ним. 

Когда оккупанты дознались, что романовы зятья ушли в партизаны, они уничтожили их жен с детьми. А после этого забрали и самого Романа Красницкого. И не вернулся человек в свою хату. 

Из всей романовой семьи остались только двое: жена старика, Анета, да младший сын, Петрик. Но и они не жили дома. 

Петрик возмужал и стал ладным хлопцем. Редко когда заходил он домой, и то ненадолго. Он выполнял разные партизанские задания как разведчик и связной. Анета бродила по соседним деревням, жила у родственников и знакомых. Бедная женщина, ничего не знавшая о судьбе старших сыновей и мужа, все еще носила в сердце надежду, что, может быть, кто-нибудь из них вернется домой. 

Петрик уговаривал мать перебраться в лес, где было бы спокойнее, но она продолжала скитаться по деревням, изредка наведываясь в свой дом. Сердце ее болело и за Петрика: отчаянный он хлопец, рискованный не в меру! Что с ней будет, если и его убьют? 

А у Петрика кипело на сердце: столько горя причинили их дому и всем людям оккупанты! Он понимал, что переживала его мать, знал, что он последняя опора в ее жизни. Но находиться все время возле матери Петрик не мог: у него был свой взгляд на все вокруг и свои мысли про то, что будет и должно быть потом,-ведь не век же быть войне! 

Петрик не сомневался, что Гитлер сломает себе голову на советской земле. Про себя же хлопец решил делать все, чтобы ускорить гибель врага. 

Один случай изменил его судьбу. Лучше это было для Петрика или хуже, сказать трудно. Только говорят люди: что кому суждено, того не обойдешь и не объедешь.