В трех километрах отсюда, на том берегу Свислочи, был маленький поселок. Жил в том поселке рыбак Максим. У Максима была дочка Тася, года на два моложе Петрика, а обоим им и сорока не было. Она тоже поддерживала связь с партизанами и так же, как Петрик, выполняла разные поручения: ходила в разведку, собирала лекарства и нужные партизанам вещи. 

Встретил ее однажды Петрик и удивился: как же это он не заметил Тасю раньше? И загорелось у хлопца сердце вот как бы вспыхнула перед ним радуга да так и осталась в его глазах, сердце и думах. 

Куда он ни шел, что ни делал, перед его глазами стояла Тася. И как радостно было Петрику, если хоть на минутку удавалось ему встретиться с нею, перекинуться хоть несколькими словами. Голос ее, как музыка, звучал у него в ушах. Как блеск далекой, недосягаемой звездочки, мелькала в глазах горячая девичья усмешка... Ну, знаете, молодость, первое чистое чувство! 

Большим огорчением было для Петрика не видеть Тасю хоть один день. Нигде не мог тогда найти себе хлопец покоя, свет ему был не мил. Идя на какое-нибудь партизанское задание, Петрик всегда старался хоть на минутку забежать в тот поселок, где жила Тася, и обижался на девушку, если та не бывала дома, когда он приходил. 

«Неужели она не знает, не чувствует, как дорога для меня? Видно, мало обо мне думает и совсем не интересуется моей жизнью». 

6 

Однажды Тася сказала ему: 

«Стоит ли из-за меня, Петрик, тебе рисковать? Будь осторожен: для дела ты больше нужен, чем я! А потом добавила: Давай лучше выберем какое-нибудь место неподалеку, где бы мы могли встречаться». 

Петрик с благодарностью посмотрел на Тасю. Для него не было на свете глаз лучших, чем тасины. 

«За тобой, Тася, и с тобой я готов хоть на край света!»— с юношеским пылом ответил он. 

Тася снова посмотрела на него, усмехнулась и, чуть нахмурившись, промолвила: «Рано еще говорить про это, Петрик!» «Наверно, права она», подумалось Петрику. Ему казалось, что умнее Таси нет никого. Но почему же рано говорить про это, когда он ее любит? 

Правда, про свою любовь Петрик еще не говорил Тасе. Да и надо ли было говорить? Ведь и так все ясно. 

Самое удобное место для свиданий нашлось там, где наша речка встречается со Свислочью. Такие кусты и травы, что человека днем с огнем не найдешь! А взобравшись на дуб, можно видеть на несколько километров вокруг. Ходить сюда Петрику было недалеко, еще ближе Тасе: ей нужно было только перебраться через Свислочь. 

У них была своя сигнализация. Когда Тася по той или другой причине придти не могла, она вешала на дубе жгуток соломы, и Петрик знал: она не придет. Если же он хотел предупредить ее о какой-либо опасности, то вбивал в землю вешку. Она хорошо была видна издалека. А иногда в ход шли дудки, кукование, утиное кряканье или залихватский посвист. 

Я хоть и не был в партизанах, но кое в чем помогал им и внимательно приглядывался к тому, что происходило вокруг. Ко мне часто заходили сельчане потолковать о том, как жить и что делать, ночами наведывались лесовики отдохнуть, подкормиться. Вот почему и мне приходилось держать ухо востро. 

Дела принимали такой оборот, что людям становилось небезопасно жить в своих хатах, и надо было иметь на примете тихое и спокойное место, куда бы можно было укрыться. В поисках его я и набрел однажды на тот уголок, где встречались Петрик и Тася. Сидели они тихо, прижавшись друг к другу, и о чем-то говорили, и я оказался невольным свидетелем их свидания. 

Тася, потупив взор, рвала травинки, что попадались под руку, а Петрик что-то говорил и смотрел на нее. Иногда, улыбнувшись своей славной улыбкой, Тася кидала в Петрика сорванные травинки. 

Жалость охватила меня: молодые, красивые, только-только встретили первую свою весну и вот должны прятаться от врагов, таить свою любовь... 

И подумал я тогда: 

«Как же велика сила жизни: война, опасность, смерть, а они мечтают о счастье, о своем будущем!» 

Через несколько дней после этого я намекнул в шутку Петрику, что он и Тася еще совсем неопытны и что разведка у них поставлена не очень хорошо. Петрик догадался, на что я намекаю, и, тоже шутя, ответил: 

«Да вы ж, дядька, свой человек, а не фашист. Чего ж нам от вас прятаться!» 

Веселый был хлопец. 

Суровые будни войны шли своим чередом. Много гитлеровцы брехали о своих победах; если б им верить, то Красной Армии уже давно не было на свете, но до нас доходили совсем другие вести: Красная Армия перешла от обороны к наступлению и погнала фашистов назад... Завертелись они, будто сели на шило! 

А партизанская война развернулась еще сильней. Народные мстители не только уничтожали отдельные вражеские гарнизоны, но и громили целые фашистские дивизии с их танками и пушками. Великое дело творили партизаны. Не давали они фашистам обижать наш народ. Если бы не они, наши герои, мы и не знали бы, что на свете делается... 

Я вам прямо скажу: партизаны оживляли нашу кровь, наши мысли и чувства, поднимали наш дух. И мы носили в сердцах своих веру в победу. Мы верили и были убеждены, что наши собирают такой кулак, от которого Гитлер рассыплется в прах... Но пока нам было тяжело. Лютовали враги, звериной их ярости не было конца. Сколько пожгли они деревень вместе с живыми людьми! Вот тогда-то и сожгли они поселок, в котором жила Тася. Да как спалили! Всех, кого схватили, гитлеровцы заперли в колхозный амбар и подпалили его вместе с людьми. Сорок семь человек погибло в огне. Кто спасался и выбегал из огня, того убивали эсэсовцы. 

Таси не было дома, поэтому она и осталась жива. Не было тогда дома и отца ее, рыбака Максима. И вот опять же выходит, что у каждого человека своя судьба. 

В тревожный час передал нам Петрик партизанский приказ всем уходить в лес. Побросали мы свои хаты и потянулись в чащу. Вы, наверно, собирая грибы, видели наши землянки? Прятались люди кто как умел, выбирали самые глухие места. Одни подались к Парне, другие засели в недоступных местах возле Свислочи, а третьи забрались в самую глушь к Брамскому болоту. 

Однажды и Анета, петрикова мать, решила наведаться в свою хату. Хотелось ей испечь для Петрика каравай хлеба: собирался он в дорогу по своим партизанским делам. У нас землянках печей не было, и хлебы мы пекли на сковородке... 

в 

Не успели мы как следует устроиться в лесу, как к нашему поселку двинулись каратели. Правда, они не дошли до поселка. Собрали партизаны силы, устроили засаду вот здесь, в конце поля, возле Бобруйского шоссе и такую открыли пальбу, что мало кто из карателей унес свои эсэсовские ноги. Сколько пережили мы, отсиживаясь в своих землянках... А когда все стихло, выслали в поселок свою разведку. Оказалось, что наш поселок цел. Фашисты после заданной им партизанами бани не показывали туда носа, только еще больше стали лютовать там, где у них не было таких затруднений. 

Мы немножко успокоились и украдкой то один, то другой ненадолго пробирались к своим домам. Оставить лес совсем нам не советовали. 

Она ничего не сказала сыну и пошла, осторожно приглядываясь и прислушиваясь к каждому шороху. Ничего опасного не заметила, крадучись пробралась в хату, принесла дров и собралась затопить печь. 

в 

...И нужно же было так случиться, что как раз в это время из-за кустов, что росли около ее дома, показались эсэсовцы! Глянула Анета окно и затряслась. Бросила печь, дежку с тестом, выскочила в сени, из сеней во двор. Накинув на плечи одежонку, побежала в тот вон хвойничок. До него, как видите, не больше сотни шагов, а дальше лесок. 

Гитлеровцы заметили Анету, закричали, бросились догонять. Хвойничок уже вот-вот. Тогда они вскинули автоматы, выпустили несколько очередей... Анета упала с пробитой