ладимир Васильевич В подпи Тучков неожиданно, впервые в жизни и с какой-то пугающей ясностью почувствовал, что он постарел, что ему идет шестой десяток и что лучшая пора уже позади, отошла в прошлое. Это случилось с ним почти сразу после собрания, когда он, по обыкновению высоко держа голову, твердой, пружинистой походкой прошел в свой кабинет и уселся за стол с аккуратно расставленными добротными письменными принадлежностями. 

Вытянув с наслаждением ноги, он откинул уже начавшее грузнеть тело на спинку кресла, показавшуюся непомерно высокой и неудобной. Словно издалека и как-то отчужденно до него доходили голоса людей, пришедших за ним следом в кабинет и знакомых ему уже не первый год. Не глядя, прикрыв глаза, он отлично знал, как оба его заместителя усядутся на массивные, обитые кожей стулья перед самым столом: Емельян Матвеевич обязательно справа, а Борис Александрович непременно слева. Что же касается управляющего делами Семениковского, так тот долго будет топтаться на месте с папкой в руках, а потом, увидав, что в нем нет срочной необходимости, расположится на краешке дивана и засмеется оттуда при случае умеренным смехом или подаст безошибочную реплику. 

— Нет, этот Егоров умеет выступать, ловкач! Кто бы мог подумать! Здорово прошелся по всему руководству. А тебя как крепко подцепил, Борис Александрович! 

Тучков, даже не подымая век, легко представляет себе, как Емельян Матвеевич, произнося эти слова, усердно потирает ладони и хитро щурит глаз. 

Борис Александрович стреляет своим тенорком по обычаю прямой наводкой. 

- Демагог. Я давно говорил, что от него надо отделаться. Ведь такой был прекрасный случай в прошлом месяце: отказался выполнить мое распоряжение, обжаловал его. 

Курс лечения году 

Ну, теперь он и про это распоряжение выдал на собрании. Уж ты действительно лучше придумать не мог: курам на смех! Но вообще, если говорить серьезно, Владимир Васильевич, этого критикана стоило бы проучить. Не таким, конечно, грубым методом, как мыслит Борис Александрович... 

Что я мыслю, что я мыслю, Емельян? Тут и мыслить нечего: подрыв авторитета, желание опорочить руководящий состав, завести беспринципную склоку это только так надо квалифицировать, и никак иначе. 

— Старая песенка, Борис Александрович. 

Рассказ 

Борис ГАЛИЧ 

начнет обвинять нас с тобой в политических ошибках. 

— Во-первых, не в политических, а только в технических, а тебя, впрочем, и в орфографических. А во-вторых, чего ты шумишь? Кто с тобой спорит? Я тоже говорю: Егорова надо проучить! Но все следует делать с умом, мой дорогой, с толком, с чувством, с расстановкой. 

Тут с дивана раздается аккуратный смешок. 

Твое мнение, Семениковский? Я прав? 

- Как всегда, Емельян Матвеевич! О чем разговор! 

Вот так падает последняя капля в переполненный сосуд. Этот аккуратный смешок, быть может, сильнее, чем все остальное, дал почувствовать Тучкову, что он состарился, одряхлел, стал каким-то иным. Вероятнее всего, эти мысли пришли к нему осознанно уже позже, а в те минуты он ощутил только страшную усталость. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы встать и сказать ровным, скучным голосом: 

— Вот что, друзья, поеду-ка я сегодня пораньше домой. У меня как-никак семейное торжество: день рождения дочери. 

Емельян Матвеевич понимающе кивнул головой; глаз его снова сощурился. Тучков, не пожимая рук, пошел к двери. Последнее, что он слышал, был высокий тенорок Бориса Александровича: 

Вот до чего человека довели! А ты после этого Егорову в приказе благодарность объяви. Эх, Емельян, Емельян!.. 

Емельян Матвеевич гудел в ответ: 

- Ничего, подберем ву. Не правда ли, Семениковский? 

В машине Тучков опустил боковое стекло: шел первый снег, в кабину врывался свежий, веселый ветер. Он пробуждал далекие, забытые воспоминания: время, когда он впервые уловил, что свежий снег пахнет антоновскими яблоками. Тогда это было как открытие, оно просилось на бумагу, в стихи. Над какими Рисунок В. Высоцкого. глупостями человек может просидеть всю ночь: рифмовать строчки, волноваться, а утром смущенно вертеться у заводской проходной, пока можно будет разыграть случайную встречу и, краснея, незаметно передать сложенный вчетверо листок: «Прочтете, Катя, после работы». 

А зажим критики и самокритики? Ты вот дожил до седых волос, а все рассуждаешь, как младенец. Он тебя прямо на открытом партийном собрании критиковал, и критиковал в основном правильно. Что же ты хочешь? 

Ну, знаешь, Емельян!...-Борис Александрович начинает горячиться: Разве только обо мне шла речь? Он, кажется, и тебе приписывает... И даже на Владимира Васильевича, нахал, замахивается. Можешь цацкаться со своим Егоровым сколько тебе вздумается, но меня избавь. Так каждый рядовой инженер 

Сколько лет прошло с тех пор? Тридцать? Нет, пожалуй, даже побольше. Начало нэпа, комсомольские диспуты: «Можно ли носить галстук?»,- шумные выступления Маяковского в Политехническом музее, первый дом отдыха на Клязьме, где отъедались после затяжных студенческих постов, первые увлечения спортом, спартакиады, бывшие тогда внове, эста

5