феты по Бульварному кольцу со стартом и финишем у ныне уже не существующего Страстного монастыря. Тучков выступал тогда за команду Всевобуча... 

Эх, черт, славная штукамолодость! А ведь трудное было время. На рабфаке многие не выдерживали, стипендии были малы, приходилось туже затягивать ремни чуть ли не на третий день после получки. Но как хотелось учиться, стать человеком, писать книги, строить дома, изобретать машины! 

Прямо к дому или сначала в магазин? спросил шофер. 

Тучков вспомнил: он обещал дочери подарить часы. Надо бы заехать в ювелирный. Но усталость была так сильна, что Владимир Васильевич только махнул рукой. Шофер понимающе склонил голову. У него было юное, безусое лицо с чуть выдающимися скулами и ртом, сжатым в упрямую складку. От козырька кепки ложилась тень до половины лица, подбородок, мало знакомый с бритвой, казался мягким и по-детски наивным. 

— А вы любите, Костя, печеную картошку? неожиданно для самого себя спросил Тучков. 

Костя недоуменно пожал плечами и чуть скосил глаз: что за блажь сегодня у Владимира Васильевича? 

Нет, я совершенно серьезно, Костя. Печеную, с солью, прямо из костра? 

— Признаться, не пробовал,— вежливо, но равнодушно ответил Костя. 

Как, неужели вы ни разу не были в пионерских лагерях? 

Был. Еще сколько! 

- И ни разу не пекли картошки? 

— А зачем? Нас и так всегда кормили. 

Дома, сославшись на головную боль, Владимир Васильевич прошел в спальню, куда с недавних пор втиснули и его письменный стол. Люда стала студенткой, и теперь ей нужна была отдельная комната. 

А тебе в конце концов не обязательно заниматься делами дома. Ты и так устаешь на работе,— сказала жена. 

Однако она почему-то настаивала, чтобы каждый свободный вечер он усаживался за письменный стол и писал статьи — то в журнал «Коммунальное хозяйство», то в «Строительную газету», то в какой-то сборник, выпускаемый академией. От его имени она давала согласие по телефону и потом, неестественно пришептывая, начинала ему объяснять: «Вовочка, будет очень неудобно. Ты меня подведешь. И к тому же умственный моцион тебе просто необходим. Тебя заедает текучка». Ведь каких только слов может нахвататься человек! 

Вот и сейчас, шурша юбкой она уже вырядилась в новое платье, Екатерина Дмитриевна спешит к нему со своими заботами: 

— Милый, что с тобой? Ах, как некстати, как некстати, если бы ты знал! «Наполеон» уже готов по новому рецепту, даже Стелла Михайловна не знает ничего подобного! Вовочка! Володя! Владимир Васильевич! Да что же это такое? 

Он лежал молча, с раскрытыми глазами и безучастно рассматривал эту полную разряженную женщину с кокетливой не по возрасту прической. Напрасно она шьет такие открытые платья. Не девочка, слава богу! А эти бусы, кольца на пальцах, к чему все это? И зачем так мазаться? 

Страшно подумать: этой женщине он писал стихи. Почти не разжимая губ, Тучков сказал с еле сдерживаемым бешенством: 

Катя, уйди, дай мне побыть одному! 

Что-то дрогнуло в ее лице. Она не то испугалась, не то уловила какую-то перемену в муже. Пятясь к дверям, тихо с порога сказала: «Если что, позови»,-и, не споря, не жеманничая, исчезла из комнаты. До него еще долго доносился встревоженный шорох за дверью: шушукались жена и дочь, раздавались звонки, приглушенно хлопала входная дверь, веселые возгласы внезапно смолкали до шепота. Но это шло как-то мимо сознания, по ту его сторону, словно отделенное стенкой аквариума, за которой протекает реально существующая и все же непонятная жизнь,- с ней не находишь точек соприкосновения. 

Владимир Васильевич улегся поудобней на спину и перенесся в мир, где он был опять 

6 

самим собой. Они бежали взапуски по парку Покровского-Стрешнева, он догнал ее, где дорога заворачивала к Москве-реке, под кущей лиственных деревьев, и это была Катя Озорнова, хорошая девчонка, хохотунья, которую он тогда первый раз в жизни поцеловал. И, нахмурив свой высокий, чистый лоб, над которым забавно вились выгоревшие до самых корней волосы, Катя сразу и строго сказала: 

— Мы поженимся, когда кончим институт. Он засмеялся: 

Это целая вечность. Я не выдержу. 

Как нерасчетлива молодость и как нетерпелива! Когда бы знать! Будущее било в лицо слишком яркими лучами, они ослепляли. Студент последнего курса, он уже работал, заказов было много, его считали способным. 

Неужели не проживем, Катюша? 

Потом пошли дети: сначала сын он не вернулся с войны, а через несколько лет Люда. Как незаметно и быстро она выросла и как непонятно, будучи все время рядом, стала далекой! Влияние матери? Но ведь и Катя, жена, не всегда была такой. Ты что-то безнадежно проглядел, Владимир Васильевич! 

Ему льстило, когда о нем говорили: «талантливый». Он работал со страстью, успешно, хорошо, шел в гору, стал заметной фигурой. Многие житейские мелочи отошли на задний план. Не надо было уже думать, как прожить от получки до получки. Появились новая квартира, ценная мебель, автомобиль, телевизор. 

Все это само по себе было совсем неплохо. Представлялась возможность спокойно отдаваться работе, уходить целиком в свои замыслы. Как хорошо было вскакивать заполночь из-за стола от только что возникшего эскиза, от нового правильного расчета и, сладко потягиваясь, распрямляя плечи, радостно говорить себе вполголоса (все уже спали): «А это ты славно придумал, Тучков, черт тебя подери!» 

Так что же ускользнуло от него? Говорят, трудно, почти невозможно обнаружить клетки, пораженные раком, пока не возникнет крупная опухоль. Но разве нет великолепной техники для ранней диагностики? 

Как-то вернувшись домой, он был впервые поражен визгливым голосом жены; раньше он у нее таких интонаций не слышал. Катерина противно выговаривала домашней работнице за пыль, обнаруженную на крышке рояля: 

Это становится невыносимым, Нюра. Сейчас девочка вернется из школы, ей надо будет готовить уроки музыки, а тут какое-то безобразие пыль, грязь, бес его знает что! 

Ему захотелось засмеяться, превратить все дело в шутку, наконец, самому взять тряпку в руки и стереть эти жалкие пылинки. Но он промолчал, ничего не сказал жене, хотя в душе чувствовал явную несправедливость катиных упреков и прекрасно понимал, что за роялем мог бы поухаживать и тот, кто на нем играет. Тем более, что Люда была лишь на год моложе Нюры. 

Набрал он в рот воды и тогда, когда у Катерины вышел открытый разрыв с Нюрой. Ему совершенно ясна была вздорность по существу и грубость по форме всех тех обвинений, какие жена выкрикивала в лицо девушке. Его даже обрадовал неожиданно зазвеневший голос Нюры: 

— Екатерина Дмитриевна, я никому на себя кричать не позволю! 

Недавно он случайно встретил Нюру на улице. Она отвернулась, но Владимир Васильевич остановил ее: 

Ну чего вы на меня сердитесь, Нюра? Я-то здесь при чем? 

Она рассказала, что кончила вечернюю школу рабочей молодежи, в которой училась, когда еще жила у них, затем поступила в пушной институт, перешла уже на второй курс, живет в общежитии, получает стипендию. 

— Так что,— улыбнулась Нюра,— можете передать от меня благодарность Екатерине Дмитриевне. Если б не она, я все еще, должно быть, разглаживала гипюр и не могла бы отличить волана от тюника. 

В словах «гипюр» и «тюник» Нюра очень забавно, словно кого-то передразнивая, протянула букву «ю», смешно сложив губы бантиком. 

А замуж вы еще не вышли? спросил неведомо почему Владимир Васильевич. 

Нет, засмеялась Нюра в ответ,но обещаю вам, что никогда не буду угнетать своего мужа. 

Лукавая девчонка, поди заступись за такую! Один раз он попробовал и потом сам был не рад. Екатерина Дмитриевна ответила ему нелепым ударом. 

— Все ясно,— сказала она с восхитительной едкостью, тебе нравятся смазливенькие рожицы. 

Так что лучше не связываться! Не связываться? А, собственно, почему? 

Владимир Васильевич даже привстал от такой мысли. Он словно нашел ключ к мучившей его загадке. 

Вот оно! Под Владимиром Васильевичем заныла лопнувшая от резкого движения пружина. Это еще больше раздражило его. Вот на чем все они играют: на том, что ему неохота с ними связываться, тратить на всю эту бестолочь время и нервы, нужные ему для работы, для заботы о чистоте большого города, для совершенствования и унификации поливальных, снегоуборочных, подметальных и других машин. Дел-то ведь сколько! Тут, в области техники, он не отступит ни на иоту от истины, как бы ни была она горька и неприятна. А в отношениях с людьми? Прав, несомненно, прав этот инженер Егоров. Как он говорил на собрании? «Товарищ Тучков отдал на откуп заместителям руководство трестом». 

И еще он очень хорошо, как-то застенчиво сказал, повернув голову в сторону президиума: «Мне, молодому члену партии, эти слова подсказывает сердце, я не могу удержаться, чтобы здесь, на партийном собрании, не напомнить нашим руководителям об очень важной вещи — о человеческой простоте». 

Конечно, Егоров не похож на комсомольцев двадцатых годов. На нем не только галстук, но и хорошо сшитый костюм, за который он был бы тогда беспощадно окрещен «маменькиным сынком». Что же влечет Владимира Васильевича к нему? Почему Тучков радостно узнает в этом способном инженере свою юность? 

Ведь это тот же задор, та же настойчивость, то же немного наивное, но такое понятное и правильное желание принести как можно скорее пользу родной стране. От неумелости, от неопытности Егоров делает иногда ошибки. Зачем ему надо было вытаскивать на свет это глупое распоряжение Бориса Александровича вместе с его орфографическими ошибками? 

Нет, братцы, хватит! Лопнувшая пружина опять впилась в бок. Все эти долгие годы ему не хотелось портить отношения. Все-таки старые друзья, приходили играть в преферанс, льстили ему, жене, дочке и, делая вид, что преданно помогают, карабкались за ним. Обоим им Тучков давно и хорошо знал истинную цену. Так чего же он молчал? 

Да, дорогой мой, храбрость нужна не только на войне. А потом, что кривить душой: нравилось, когда тебе курили фимиам. Почему ты сразу не прогнал от себя Семениковского, когда, осторожно похохатывая, этот пошляк ловко ввертывал в виде милых шуточек и благодушных намеков разные гадости и пикантные подробности чуть ли не о всех сослуживцах? И ты, Тучков, как-то незаметно для себя привык смотреть на подчиненных чужими глазами, глазами этого ловкача Семениковского, глазами твоих заместителей. Ты поступал совершенно так же, а пожалуй, еще хуже, чем те руководители, над которыми сам же смеялся и которые судят о работниках по одним лишь анкетным данным. 

Поэтому твои помощники так распустились, так разоткровенничались. Они считают, что ведут тебя на поводу. Разве не правда? 

И тебе прекрасно известно, почему так получилось. Что, тебе не хватало ума, чтобы разглядеть их шашни, хотя бездельники-плуты хитры и коварны? Ты просто-напросто от всего устранился, видя свое призвание в «чистой» науке. Тебе так было удобнее жить, Тучков, вот в чем дело! 

Молчишь? Одряхлел? Кто так сказал? Владимир Васильевич опустил ноги на пол и, не вдевая их в ночные туфли, босиком прошел к зеркальному шкафу. Он увидел высокую грузную фигуру с уже наметившимся животиком и крупное гладкое лицо, бритое, с двойным