ВОРОБЫШЕК 

Рассказ 

Борис ЗУБАВИН 

В палате стояло пять коек. Одна из них вот уже неделю была пуста. За высоким окном холодный январский ветер качал старую липу. Небо было мутное. Если смотреть на дерево, видно, как с этого печального неба редко, нехотя падает снег. 

На койке возле окна из-под красного волосатого одеяла торчала беспокойная сивая вздернутая бороденка токаря Ивана Александровича, старичка ласкового, словоохотливого и важного, так как некогда он вкусил сладость власти: целых три года ходил в председателях цехкома. 

Рядом стояла койка старого профессора Приступы. Профессора мучила гипертоническая болезнь. Теперь, несколько поправившись, он с утра до вечера сидел на постели; из коротких рукавов тесной стираной больничной пижамы торчали красные, будто Приступа только что имел дело с ледяной водой, большие руки. Самый незначительный пустяк мог расстроить профессора, и он начинал плакать. 

Был еще одинокий доктор Сергей Сергеич, до того худой, что если смотреть на него сбоку, казалось, что лицо его в основном состоит только из длинных седых усов, длинного горбатого носа и завершается широкой лысиной. Сергей Сергеич любил читать все, что попадет под руку, и на его кровати с утра до вечера лежали газеты, журналы и книги, словно на прилавке киоска. 

Четвертым больным был Дмитрий Воробьев, некурящий и непьющий сорокалетний толстяк, очень старательно даже в больнице следивший за своей внешностью. На его тумбочке стоял флакон «Кармен», он каждое утро смачивал одеколоном волосы и, вероятно, думал, что ему еще всего лет двадцать пять, не больше. Это был странный, вызывавший у других людей удивление и любопытство человек. В палате его звали Воробышком. Он побывал во многих городах, сменил добрую дюжину профессий. До сих пор у него не бы

Рисунки В. Высоцкого. 

ло ни семьи, ни дома, ни друзей. Он ни разу не задумался, нужно ли ему все это, везде расставаясь с людьми так же легко, как и они с ним, потому что ни добра, ни пользы большой не видели от него. 

По утрам, включив свет, в палату входила дежурная сестра, будила больных, тряся их за плечи, и совала им подмышки градусники. Часа полтора спустя приносили завтрак, потом начинали колоть Сергея Сергеича. У него был атрофический цирроз печени, лекарства уже не действовали, но Сергея Сергеича все пичкали разными антибиотиками и вводили их под кожу. Старый доктор относился ко всему добродушно и чуть-чуть печально. Он-то знал, чем все это должно кончиться. 

Иван Александрович, позавтракав, откидывал одеяло, задирал рубашку и принимался щупать живот. Приступа, сидя на своей койке, отупело смотрел, что он делает. 

Если хочешь знать, важно объяснял ему Иван Александрович, меня можно в зоологическом саду или в цирке показывать, потому что вместо желудка у меня мешок. Мне врачи так и говорят: «Э-э, да у тебя, Иван Алексаныч, не желудок, а целый мешок», и даже студентам показывают как наглядное пособие. 

Слова «студенты», «наглядное пособие» волнуют старого преподавателя, и он начинает горько всхлипывать. 

У Ивана Александровича язва желудка, он лечит ее уже лет пятнадцать, и во всех больницах отказывается от операции, объясняя это тем, что на операцию не дают согласия дети, которых у него двенадцать человек. У Воробышка тоже язва, но он, напротив, очень хочет избавиться от нее, однако с условием, что оперировать его будет профессор Андронов. 

Воробышку приказано лежать в постели на правом боку, но стоит ему улечься, как в его голове начинает копошиться масса всевозможных сведений и вопросов, они требуют разре

шения, и Воробышек, не пролежав пяти минут, выбирается из-под одеяла и спешит выяснить их то возле одной, то возле другой кровати. Вопросы и сведения сыплются из него вперемешку, без задержки и без разбора, и поэтому собеседнику его бывает долго непонятно, что к чему. 

Меня, Сергей Сергеич, вдруг начинает приставать он к доктору, интересует такой вопрос: что делают из жень-шеня, каково его целебное свойство? Из рогов, я знаю, делают пантокрин, а вот из китов что добывают, я тоже забыл. Я читал, на земле существуют две тысячи пятьсот лечебных трав, а используют пока только двести пятьдесят сортов. Вот из калгана, я извиняюсь, неужели только одни настойки делают? 

В десять часов приходит лечащий врач Валентина Евгеньевна, молодая невысокая брюнетка с легким, свежим румянцем на щеках и красивыми пушистыми бровями и ресницами. Заслышав ее частый твердый топоток по гулкому коридору, Воробышек проворно ныряет под одеяло и укладывается на правый бок. Делается все это не из боязни, а из глубокой тайной любви, питаемой им к докторше, которая уделяет ему столько же внимания, сколько нужно его не особенно опытному врачу для того, чтобы выслушать больного и выписать лекарство. Докторше невдомек, почему, стоит ей сесть на постель Воробышка и взять его за руку, у него начинается учащенное сердцебиение. 

В приемные дни приходят посетители. Профессора навещает сердитая морщинистая старушка в пенсне, его жена, и прочно сидит, не доставая ногами до полу, возле постели, пока не скажут, что приемное время кончилось. Профессору приносят передачи от коллег и учеников, старушка тут же хозяйственно вскрывает их, осматривает содержимое и дребезжащим голосом читает записки, а Приступа слушает ее, половину не понимает и всхлипывает. 

Сергея Сергеича навещают врачи люди почтенные, бывшие его ученики, и некоторые даже выслушивают его. Сергей Сергеич, втихомолку ухмыляясь в усы, охотно позволяет им это и как будто даже верит той неправде о выздоровлении, которую все они, мужественно делая веселые, беспечные лица, говорят ему. 

К Ивану Александровичу приходят сыновья, дочери, снохи, зятья, внуки, внучки, и, так как «несть им числа», а пускают по одному, то они идут к нему дружной вереницей, словно на прием к начальству. «Начальство», важничая, лежит на кровати, победно выторкнув из-под одеяла бороденку. 

А Воробышка никто не навещал. Сперва это его мало тревожило. Он лежал, беспечно посвистывая, разглядывая забавную профессоршу или снох Ивана Александровича. Но потом именно в эти дни он стал чувствовать одиночество. Смутная, тоскливая обида на людей заполняла его сердце, а когда профессорша начинала дребезжать над письмами, он затыкал уши и уходил из палаты. 

Все больные лежали здесь по месяцу и больше, и врачи, сестры и няни привыкали к ним, как привыкают к постоянным жильцам. Только Воробышка, потому что его должны были перевести в хирургическое отделение, все считали жителем временным, и это тоже стало злить его. 

Однажды утром во время обхода впереди Валентины Евгеньевны в палату вбежал, напевая какую-то частушку, невысокий, очень подвижный, с гладко выбритой, сизой по бокам и розовато-лоснящейся на макушке головой и красным веселым лицом человек. Это был знаменитый хирург профессор Андронов. Круто повернувшись возле окна, он быстро и громко спросил: 

— Какой? — И, не дождавшись ответа, стал весело тыкать пальцем в разные стороны: Этот, этот? 

Валентина Евгеньевна указала на Воробышка. Андронов, увидев его, сделал удивленнорадостные глаза, кинулся к его постели, сдернул одеяло, задрал на нем рубашку и так надавил руками на его живот, что пальцы ушли под ребра. 

Оч-чень замечательный живот, похвалил хирург и, обратившись к Валентине Ев

5