геньевне, поспешно и повелительно сказал: Напишите заявку: завтра приготовить к операции, спинномозговая анестезия, операцию будет делать хирург Андронов, и похлопал ладонью по воробышкиному животу. 

Когда врачи ушли, Воробышек, побледнев, начал суетливо собирать свои пожитки, шуршать газетой, и по тому, как у него не ладилось — газетные кульки прорывались и на пол сыпались, стуча и подскакивая, яблоки, было видно, насколько он встревожен и напуган. 

Как раз в это время санитары ввезли на каталке и осторожно и с трудом перевалили на пустующую кровать рослого, тяжелого человека. Был он лет сорока. Чуть тронутые сединой густые, небрежно зачесанные набок волосы спадали на широкий лоб, поверх одеяла лежали сильные, рабочие руки. Помолчав, он приподнялся на локте и, оглядев серыми, хмурыми и в то же время насмешливыми глазами выжидательно следивших за ним со своих коек палатных старожилов, спросил низким, с хрипотцой, голосом: 

Ну, как дела здесь идут? 

Воробышек, оставив в покое свой кулек с яблоками, печально улыбнулся, подошел к его кровати, облокотился на ее спинку, а Иван Александрович сказал: 

— У нас, милый ты мой, тепло, светло, и хорошим людям мы рады. Только нынче такое, значит, происшествие: вот Воробья велели на операцию класть, а ему невмоготу стало. Коснись меня, или, скажем, доктора Сергея Сергеича, или вот товарища профессора, мы бы с милым удовольствием. Мы исполнили, что нам положено, не зря почудили на земле. А у Воробья душа тоскует. Помирать, если что, каждому неохота, но страшно тому, кто мало пожил на земле, я так думаю. 

Воробышек оглянулся, хотел что-то сказать, но Иван Александрович опередил его, предостерегающе помахав указательным пальцем: 

6 

Не в годах, конечно, дело. Хотя ничего с тобой не случится. Это я так все, к слову сказал. 

— Я тоже так думаю,— заметил доктор, хирург замечательный, бояться тебе нечего. 

После этого в палате долго было тихо. Затем пришла Валентина Евгеньевна, выслушала нового больного, приказала ему лежать на спине, не поворачиваясь. Потом были в палате медсестры. Одна пришла с деревянным ящиком, в котором слегка позванивали стеклянные пробирки и трубки, и взяла у больного кровь из пальца, а вторая принесла ему лекарство и поставила на грудь горчичник. 

Начало смеркаться, зажгли свет, новый больной лежал, нахмурив брови и закрыв глаза. Но он не спал. Веки его вздрагивали, и когда в палату, скрипнув дверью и распространяя запах дорогих духов, вошла высокая, с гордым, красивым лицом молодая женщина, он тут же открыл глаза. 

Она опустилась на стул возле его постели. Лицо ее выражало тревогу и страдание. Однако в ее темных, сторожко, сухо блестевших глазах порой мелькало чтото обидное и равнодушное к этому хмурому, сильному и, должно быть, очень терпеливому человеку. 

Он, досадливо морщась, поглаживал ладонью левую сторону груди (вероятно, у него начались приступы боли) и смотрел на женщину с тем насмешливым выражением в глазах, с каким осматривал, прибыв сюда, жителей палаты. 

— Как я тебя просила: пожалей себя, не работай так много, ты меня не послушался. Я обревелась вся, когда узнала, что с тобой...Она говорила тихо, с укором, но чтото фальшивое и опять-таки равнодушное было в ее голосе, а по его хмурым и насмешливым глазам было видно, что он прекрасно все понимает. 

— Ладно, ступай теперь,— устало ответил он на все ее упреки, слегка и снисходительно дотронувшись пальцами до ее колена, обтянутого шелковым чулком.— Иди, а то других, наверно, не пускают. 

Она будто ждала этих слов, оживилась, мельком взглянула на часы, нагнулась к нему, чмокнула полными яркими губами в лоб, в щеку, сказала: «Завтра я приду пораньше» и быстро вышла из палаты. Он все так же хмуро, и насмешливо, и теперь еще грустно смотрел на дверь, закрывшуюся за скользнувшей в коридор женщиной. 

— Меня вот еще интересует, некстати нарушил тишину Воробышек, что такое счастье? Все лежу сейчас, думаю... Например, завтра мне операция, и все обойдется хорошо, ведь это какое счастье! 

— У каждого свое счастье, — строго отозвался доктор, а люди не похожи друг на друга. В данном случае, продолжал он, помолчав, — счастье твое относительно. Ты будешь счастлив потому, что оста

нешься жив, вот и все, но тот, кто сделает тебе операцию, будет счастлив неизмеримо больше тебя, потому что он сделает так, что кто-то ты или кто-то другой, это не важно, какой-то человек благодаря его подвигу да, подвигу! будет жить, ходить по земле, смеяться, видеть небо, слушать птиц, делать добро, целовать женщин и вообще совершать массу всяких других хороших дел. 

Я, милый ты мой, перебил доктора Иван Александрович,-я за своим счастьем всю жизнь гонялся, как за курицей по двору: еще немного и ухватил бы, кажется, за хвост. А ты видал, как оно теперь само ко мне в очередь по приемным дням ходит? 

Неловко балансируя руками и почему-то на цыпочках, вошли два человека в тесных, чуть не лопающихся на их плечах халатах. Новый больной, молчавший до этого, увидев их, оживился, и, когда они сели возле его кровати, он, слегка поморщиваясь, очевидно, боли в сердце все не проходили стал им с жаром что-то говорить. Один из посетителей, вынув из кармана блокнот, принялся записывать, но говоривший вдруг умолк и, закрыв глаза, нахмурясь, долго лежал, все растирая ладонью левую сторону груди. На лбу его одна за другой выступали крупные капли пота. Посетители с тревогой и испугом переглянулись. Один из них осторожно приподнялся, попятился к двери, но умолкнувший, не открывая глаз и, очевидно, сделав над собой усилие, требовательно, нетерпеливо сказал: 

Ну хватит, поехали дальше. 

И все же «поехать дальше» ему не удалось. Вошла Валентина Евгеньевна, удивилась, что вместо женщины, которую она разрешила пропустить, возле постели больного оказались мужчины, и потребовала, чтобы они немедленно убирались из больницы. 

И они покорно ушли. Больной открыл глаза, тяжело, хмуро посмотрел на докторшу и проговорил: 

Обсказать не успел. 

Вы сделаете это потом. Поправитесь и все обскажете, мягко ответила Валентина Евгеньевна, садясь к нему на постель и беря его за руку, чтобы узнать пульс. 

Чепуха. Вы слушайте, проговорил он, резким движением отнимая руку.-Я ведь давно чувствовал, что мое сердце начало пошаливать, но я надеялся, что оно дотянет.— Он передохнул.Мы с этими ребятами, которых вы прогнали отсюда, пять лет почти не выходили из бюро.Он мечтательно улыбнулся.Наша машина пошла на испытание. Вы понимаете? Мне бы одну недельку еще! 

А тогда что? с улыбкой спросила Валентина Евгеньевна, вновь, уже настойчиво беря его за руку. 

А тогда хоть на живодерню,-резко ответил он, и по тому, как он это сказал, можно было легко поверить, что такой, если надо, пойдет, не моргнув глазом, и на живодерню. 

«Какой он все-таки грубый»,-подумала она, покосившись на него, и он перехватил