Возле складов на подводы и автомашины грузили семена, минеральные удобрения. Бригадир трактористов повез в поле на подводе жирно лоснящиеся бочки с керосином. 

Пантелей Романович Шестозуб отдавал последние распоряжения. В сторонке его ожидал короткий председательский возок, в который был запряжен тот же буланый, разъевшийся, флегматичный конек. Шестозуб уже направился было к возку, позвал ездового, но вдруг замолк на полуслове, бросив взгляд в сторону. Невысокого роста девушка в светлом платке и пальто шла не на поле, как все, а с поля. Шестозуб круто повернулся и быстро зашагал ей вдогонку. 

Услышав голос председателя, девушка остановилась. На круглом ее лице, совсем еще юном, дрогнули темные брови. 

Вы что ж это, пани, не думаете сеять? насмешливо спросил Пантелей Романович и тут же изменил тон:—Ты почему не в поле? Иль, может, и девчат своих дома оставила?... 

Дома мои девчата,— спокойно ответила девушка. Она прямо смотрела в глаза председателю.— Я же вам еще вчера сказала, что мы свою делянку сейчас засевать не будем. 

Да ты что, Ганна, с ума сошла? Из района нажимают, твою делянку первой засеять надо. Ведь передовое же звено... Нам же голову сорвут, если не посеем! 

Не сердитесь, батя, и не кричите, ни к чему это. Не могу я еще сеять.— В голосе девушки вдруг послышались резкие нотки.—Мы ж не для отчета сеем, нам же с вами урожай нужен! 

Анна называла председателя, как все девчата в колхозе, «батькой», получалось у нее это мягко, ласково, но Шестозуб был неумолим. 

Все, значит, дурни, одна ты умная? Рисковое дело делаешь, Ганна, ох, рисковое. Выводи людей в поле, последний раз тебя прошу. 

Анна вспыхнула. Подобрав полы пальто, она вдруг присела на корточки и приложила свою маленькую руку к земле. 

Она же еще холодная. Не проснулась, не дышит... Не могу я на своей делянке сеять, подождать надо.— Она поднялась и стояла перед Шестозубом решительная, подтянутая.А насчет дурней вы напрасно. С агрономом говорили? Со стариками советовались? Не все у нас дурни. Помяните мое слово, зря пропадут семена на тех делянках, где сейчас посеете. Все снова придется засевать. 

Председатель махнул рукой и зашагал прочь. Разговор этот вконец испортил настроение Шестозубу. В дороге он все время думал о случившемся и ругал себя за то, что не сумел заставить девчонку подчиниться. Шагая по полю, он бросал косые взгляды на агронома. Ветер-то, видимо, дул оттуда... А может, и ни при чем здесь агроном? Ни вчера, ни сегодня он, кажется, с Ганной не раз

6 

Анна Руденко. 

говаривал. Не удивительно, если она и без подсказки, на свой страх и риск действует: опытная, звеном руководит давно, трехлетние агротехнические курсы закончила. Да и на селе толков разных много. Старики считают, что следует пообождать, а кое-кто и по-другому думает: мол, надо сеять пока солнышко пригреет, свекла взойдет, вот и можно выиграть с недельку. А это же может сказаться на урожае!.. 

И вот уж два дня, как сев шел полным ходом, а Анна со двора никуда и глаз не казала. Она занималась по дому, мрачная, молчаливая. 

А наутро третьего дня погода опять испортилась. Пошел мохнатый мокрый снег. Он покрыл землю и хаты, облепил голые ветви деревьев. К обеду поднялся резкий ветер. К вечеру снег сменился дождем. На улицах появились лужи. Вода в пруду стала будто оловянная. 

И такая промозглая погода стояла больше недели. Лишь где-то в двадцатых числах апреля немного потеплело. Солнце изредка прорывалось сквозь тучи, но воздух попрежнему был промозглосырым, даже завалинки еще не отошли, не курились паром, как обычно в теплые весенние дни. 

Однажды утром Анна повязалась теплым байковым платком, натянула на ноги кирзовые сапоги и ушла далеко в поле, туда, где растут две старые вербы, на свекловичные плантации. Она бродила по мокрой, прилипавшей к подошвам земле, зачем-то приседала на корточки, разгребала руками холодную почву. А потом вернулась домой еще мрачнее прежнего. 

Усевшись у окна, она молча смотрела на улицу каким-то строгим взглядом... Совсем недавно была Анна в Киеве, на пленуме Центрального Комитета комсомола Украины. Она выступила и как член ЦК дала слово в нынешнем году вырастить урожай побольше прошлогоднего самое маленькое, по восемьсот пятьдесят центнеров с гектара. И даже подсчитала, что это даст стране с одного только ее участка около шести тысяч пудов сахара... Как-то сейчас дела у Агриппины Антоновны 

Пармузиной? Трудно с ней соревноваться: на Сумщине нет звеньевой опытнее Агриппины Антоновны. Недаром она Герой... 

Ганна! раздалось вдруг над самой головой. В комнате стоял запыхавшийся мальчишка. Иди бегом в контору. Шестозуб кличет. Ох, и ругается же... 

Пантелей Романович сердился, кричал, требовал немедленно выходить на работу. Анна, насупив брови, стояла у окна, опираясь рукой на маленький столик для радио, и ждала, пока Шестозуб выговорится. Она по-настоящему уважала «батьку» за его доброту, за то, что он всегда готов был придти в трудную минуту на помощь, но сейчас было заметно, что председатель воюет уже не столько за выход в поле, сколько за свой председательский авторитет. И это раздражало Анну. 

Ну, что молчишь? Что губы дуешь? Шестозуб, видно, выдохся. 

Анна приметила, как в той комнате, где сидели учетчики, стихло. 

И тогда ее прорвало. 

Посеем, а потом будем пересеивать? подступая ближе, сдавленным голосом заговорила она.— Семена, которые бросили в почву прошлый раз, уже потрухли! 

Шестозуб вскинул седую голову: 

Как потрухли? Кто тебе сказал? Ты что?! 

Сама ходила в поле, проверяла. 

Анну уже трудно было остановить. 

Убытки-то какие! Ведь все это придется делать заново! У меня душа болит, батя... За меня вы не беспокойтесь. Я сроки не пропущу.И вдруг, ожесточась, забыв, что ее могут слышать и в другой комнате, заговорила еще резче и торопливее: В постановлениях сентябрьского Пленума как записано? Довольно уже в этих делах сверху командовать! Пора нам самим действовать, как опыт велит. Что же вы меня вяжете? А еще мастером свекловодства меня при людях величаете за слепую послушность, что ли? 

Такою Пантелей Романович свою воспитанницу еще не видел никогда. Глаза горят, щеки побледнели, грудь вздымается высоко и неровно. 

Замолкнув, Анна круто повернулась на каблуках и вышла из комнаты. 

Под вечер она встретила на улице агронома Зайца. За день он намерзся в поле и шел домой сгорбленный, угрюмый. 

Значит, не сеяла, сказал он грубоватым голосом и стал шарить рукою в кармане. Отвернулся от ветра, поежился. Ловко, одними губами вынул из пачки сигарету, зажег спичку, прикурил.— Ну, добре сделала. Правильно сделала! 

У Анны отлегло от души. Вот и агроном потерпел бы с выходом в поле, да только не может перебороть силу инерции: так уж повелось сеять всей областью сразу, хоть и не везде в одно время наступают подходящие условия. 

... Комсомольско­молодежное звено вышло на свою плантацию самым последним, когда все остальные уже посеяли, а на тех участках, где семена погибли, было пересеяно. С юга повеяло теплом. Небо очистилось от туч. Вы

соко над пробудившейся землей звенели жаворонки. По тугим стежкам-дорожкам бегали босые дети. На высоких осокорях и вербах играли грачи. 

Свекла на делянке Анны Руденко взошла первой. Семена были положены в хорошо прогретую почву, быстро вышли листочки и начали расти под жаркими лучами солнца, густо зеленея в рядках. А на соседних участках, где сеяли еще в холодные дни, всходы еле пробивались, и шаровку приходилось проводить вслепую. 

Девушки торжествовали. Анна торопила Катю Безрук, Надюшу Заяц и всех подружек из своего звена, чтобы поскорее проредить свеклу в рядках, а потом вместе с трактористами подкормила молодые растения минеральными удобрениями. И все бегала в другие бригады и звенья, советовала, чтобы не скупились на суперфосфат. 

В самый разгар полевых работ в Дубовязовку пришло радостное известие: Указом Президиума Верховного Совета СССР Анне Руденко за урожай 1953 года было присвоено звание Героя Социалистического Труда. 

Настал сентябрь. Вспыхнули багрянцем клены, устало поникли ветвями белокорые березы. Лишь две старые вербы, все лето сторожившие анину делянку, еще трепетали на ветру узкими зелеными своими листьями. 

Анна вывела звено на уборку. Другие звеньевые придерживали своих девчат — пусть, мол, еще немного порастут бурачки: сейчас что ни день, то на гектаре центнер веса в свекле набирается. Пантелей Романович вел себя так, будто не замечал этих нехитрых уловок. А Анна уже в шестом часу утра вместе со своими девчатами выбирала из грунта подкопанные свеклоподъемником корни, очищала их, складывала в кучи, чтобы легче было грузить на машины. 

Глядите, девчата! оторвавшись на минуту от работы, крикнула Анна и показала рукой в ту сторону, где дымилась труба нового сахарного завода.— Ему на сутки десять тысяч центнеров сырья нужно. Смекаете? Управиться бы до непогоды... 

В это время на полевой дороге показались две машины. Одна шла за свеклой, другая везла гостей из соседних колхозов. 

Гости здоровались и сразу же, не задерживаясь, разбредались по всему участку посмотреть на свеклу знатного звена. Потом возвращались к куче выкопанной свеклы, брали в руки корни, подкидывали на ладони, дивились корни были крупные, один в один. 

Да вы съездите на завод,— сказал приезжим колхозникам шофер.— Поглядите, когда мы сгружаем бураки этого звена. Они ложатся на другую свеклу, все равно что кабачки на кучу огурцов! 

Все вокруг одобрительно засмеялись. Рассмеялась и Анна. А председатель смотрел на нее молча, и в глазах у него пряталась довольная улыбка: видно, он давно понял, что был неправ в весеннем споре с Анной, и теперь, как и все, любовался ею. 

Перевод с украинского.