«РАЙ» БЕЗ БЛАЖЕНСТВА 

Из путевого дневника 

Эдуард КЛАУДИУС 

Сельский бургомистр 

Мы в самой глубине тех районов Западной Германии, где американцы готовят новую войну. Здесь молчаливы деревни, они словно оглушены вечным ревом самолетов. От Кайзерслаутерна вплоть до саарской границы нет почти ни одного селения, которое уже теперь не платило бы дани замышляемой американцами войне либо землей, либо лесом. 

На нашем пути деревня Зембах, лежащая в долине среди невысоких холмов. 

Первое впечатление: деревня как деревня. Довольно чистенькие, прихотливо разбросанные, прочной стройки домики; амбары, где хватит места не для одного урожая; улочки, по которым разве что одна другая автомашина проедет за целую неделю. Мимо нас с лопатами или другим инструментом в руках молча проходят крестьяне. Косые взгляды... Так смотрели бывало на сборщика налогов либо на судебного исполнителя. 

В самой середине деревни в старинном крестьянском доме живет бургомистр Теобальд Мюллер. Ему далеко за семьдесят, но он еще крепок и жилист такими бывают люди, всю жизнь проведшие в труде и не нагулявшие жирка. На нас глядят умные, пытливые, немного грустные глаза. Он улыбается, когда мы называем себя. Обмениваясь с нами рукопожатиями, он произносит раздумчиво: 

— Собираетесь о нас писать? А будет от этого польза? Не поздно ли? Вот если бы сразу вмешаться... 

См. «Огонек» NoNo 2, 3. 

Бывший бургомистр Теобальд Мюллер. 

Фото автора. 

Но видно, что он верит в силу печатного слова. От сдержанной приветливости его взгляда становится тепло на душе чувство, которое мы не часто испытывали за время нашего путешествия. 

Он показывает нам свое хозяйство. Заглядываем в коровник. У Мюллера тоже отобрали большую часть земли; скота осталось немного: две коровы, две свиньи, немного птицы. И вот мы сидим с ним на кухне и за стаканом вина в звонком жужжании мух начинаем беседу. 

Мы извиняемся за неожиданное посещение: 

— Не станем вас долго задерживать. Урожай ведь на носу, дел много, особенно бургомистру,— у него ведь тоже свои обязанности. 

— Бургомистру? — Он усмехается в свою седую бороду клинышком, и обида чувствуется в его голосе, хотя глаза не теряют выражения спокойной мудрости.-Урожай? Гм... Каких-нибудь два гектара... И потом, видите ли, я уже больше не бургомистр. Нынче не нужны бургомистры, которые стоят за интересы крестьян. Раз ты стал за всех, а все остальные идут за тобой,— значит, надо тебя убрать... Это как копье: обломай конец, и копье уже не копье, не оружие, словом. Так и тут. Теперь нам назначили другого бургомистра, он вроде шипа на теле деревни... 

Мы просим Теобальда Мюллера вернуться назад, к июню 1951 года, к началу событий в деревне Зембах. 

Закон гласит... 

В жаркий июньский день по деревенской улице проехало несколько грузовиков. Люди глядели вслед, дивясь: машины ехали не обычной дорогой, они свернули в поле. Всходы были в тот год хорошие и обещали богатый урожай. На двухстах пятидесяти гектарах росли зерновые, картофель, свекла, клевер. 

В крытых брезентом грузовиках сидели люди в кожаных костюмах, сапогах. В машинах лежал всякий землемерный инструмент, рулетки, кое-какие пожитки. 

В поле в это время работало несколько крестьян. И вот они увидели, как грузовики свернули к клеверному полю, въехали в клевер и там остановились. Сидевшие в машинах прыгали прямо на густую, свежую зелень, вытаскивали инструменты. Крестьяне бросились к машинам, окликая приезжих людей, но те молчали, словно их и не было на поле. Крестьян охватила оторопь. Случалось не раз, что хлеб побьет градом, вымочит долгими дождями, либо вообще всходы не удались — люди привыкли, как-то мирились... Но это? Как это понять? Град ли это, или непогода, или неурожай? Один из приезжих 

землемеров, видно, хорошо понимал тревогу крестьян. Он проговорил как-то нехотя, словно речь шла о деле решенном: 

За все убытки заплатят. 

За убытки?! вскричали крестьяне и смолкли, словно онемев. 

— Ну, за то, что будет испорчено при обмере полей,- увильнул от прямого ответа землемер. 

Крестьяне побежали в деревню. Один из них кинулся к бургомистру, другой к церкви. Не успел еще Теобальд Мюллер все выслушать, как зазвонил церковный колокол. Это был не обычный звон, сзывающий зембахцев к обедне в праздник либо возвещающий покой в вечерние часы. Это был набат, он звал на помощь среди ясного утра, в непривычный час. 

К церкви сбежалась вся деревня — мужчины, женщины, дети, старики. Крики, волнение. Слух, как электрический ток, пронизал толпу: 

— Приехали обмерять наши земли! 

— Взять вилы — да и вон их с поля! 

Мюллер пошел впереди всех: он ведь был острием копья. За ним священник и учитель, а следом окутанная пылью толпа зембахских крестьян. Подошли к границе поля. 

Землемеры, шоферы, трое учащихся, прибывших на практику,— все стояли молча, с побледневшими лицами, отведя глаза в сторону. Один держал веху, другой глядел в теодолит, хотя видно было, что он смотрит сквозь трубку не в поле, а на толпу зембахцев. По краю поля уже были вколочены свежие белые столбики. 

Женщины возбужденно тараторили; мужчины не произносили ни слова, но лица у них были хмурые и угрожающие; дети, как всегда невинные в своем неведениии, шныряли вокруг и забавлялись странным поведением взрослых. 

Что это значит? спросил бургомистр. 

Для начальника землемерной партии такие крестьянские демонстрации были делом привычным. Не выказывая ни малейшего замешательства, он примирительно усмехнулся: 

— Спокойно, спокойно! Вам уплатят хорошие деньги в возмещение за посевы. 

Возмещение за посевы? Какие странные слова! Крестьяне положили эти слова на зуб, как неизвестный плод, пробуя разжевать. Плод показался им кислым. 

Мюллер заговорил: 

Возмещение за посевы... Нам не нужно этого! Как могли вы без нашего разрешения въехать на нашу землю, топтать всходы, клевер? Есть закон, он охраняет собственность. Закон гласит... 

Но невозмутимый человек, к которому обращался бургомистр, сказал коротко и холодно: 

Ладно, кончай разговор! Вот предписание американской армии. 

Он показал листок бумаги, бе

лоснежно-белой, но с непонятными английскими словами,— разве что слово «Зембах» можно было прочесть без труда. А на обороте было нацарапано неразборчивым почерком по-немецки: «...предоставить... на территории... Зембах... для закладки аэродрома...» 

Что делать? Стоять вот так, молча, до вечера? Избить землемеров? Переломать инструменты? То там, то тут в толпе вздымались топоры, вилы... Пастор умоляюще поднял руки. Мюллер пристально поглядел в глаза каждому из своих спутников и медленно двинулся межой обратно на дорогу, а оттуда во главе всей толпы в деревню. 

Откуда ждать помощи? 

...Деревня казалась вымершей. Целый день без перерыва заседал общинный совет. 

К вечеру люди из землемерной партии пришли в деревню устраиваться на ночлег. Они стучали в двери, им никто не отворял. Пошли в деревенскую харчевню поужинать и выпить. Хозяин налил им по стакану воды и сказал: 

— Мне не к лицу отпускать посетителей ни с чем, но никто не может меня заставить подать вам еду и пиво. Вот, пожалуйста, вода. 

Приезжим пришлось отправиться на машинах в Кайзерслаутерн. 

Мюллер был за то, чтобы выбрать из крестьян делегацию и послать в Майнц, к правительству земли Рейн-Пфальц. Но один из членов общинного совета отклонил это предложение, как «коммунистическое». Другой предложил пригласить правительственную комиссию в Зембах пусть разберется на месте. Нашлись и такие, которые считали, что делать нечего: у местных и иноземных господ слишком много силы. 

На другой день Теобальд Мюллер позвонил в Майнц, в правительство. Голос далекий, о, какой далекий! спросил, в чем дело... «Ах, вот что! Одну минутку!...» Мюллер ждал с трубкой у уха, в аппарате что-то постукивало, щелкало, гудело, как в большой морской раковине. В комнате он был один, можно и выругаться свободно. Но вот снова голос в трубке: «Да... алло!.. В чем дело?... Ах, вот о чем! Сейчас соединим вас...» Снова несколько минут ожидания, опять голос, опять приходится повторять одно и то же, и уже все труднее сохранять спокойствие; а на том конце провода ладят свое: «Да, да, минутку, соединяем вас!...» Так прошло без толку целое утро. 

Теобальд Мюллер решил пойти поглядеть, что делается в поле. Он увидел уходящие вдаль белые столбы, уже охватившие огромное пространство. Уже много потравлено зерновых, клевера, овощей. Неужели никакой надежды? Он шагал, с трудом передвигая ноги,-еще, кажется, никогда Мюллер не ходил так медленно по родным полям... 

Пустить в ход силу, угрозы? Здравый смысл подсказывал: си