Если считать по счету империалистической войны, не больше батальона. Но дрались мы за целую дивизию, а может быть, и за две. Так дрались, что оттеснили противника в степь, и он побежал бы, да только наступила ночь. Ночи там свежие, он и опомнился, окопался. Я командиром не был. Простой солдат. Ну, конечно, где если было надобно, я командовал. Вижу, наши вроде к вечеру начинают уставать и приходить в колебание. Я им было хотел разъяснить. Мне в ту минуту Красная площадь вспомнилась, и слова от Ленина подобрались такие крепкие. Но тут стукнула меня пуля...
Очнулся я. Ночь, луна, звезд видимо-невидимо и свежо вроде бы как сейчас. Правая рука у меня повисла, левая тоже не в порядке, а ноги ничего, и голова ясная. Сел я, оглядываюсь. Поле все не то ранеными, не то убитыми покрыто. Трава помята, а на ней роса и звезды колышутся. Где же, думаю, наши? Погнали белых, что ли? Гляжу в степь. А там беззаботные костры горят. И много их. Нашим столько костров не разжечь даже и нарочно. Устали. Да и песни не те, белогвардейские. Эх, думаю, что же я зазря стоял на Красной площади? Зазря слушал Ленина? Зазря мне комиссар госпиталя говаривал: «Ты, Ларивон Шарфин, из безземельных и, значит, целеустремленный». Ха-ха-ха! Шафрин, а не Шарфин.
Встаю. Слабость есть, но идти могу. И гляжу я: по краю поля, посредине, тоже встают. Пятерых я насчитал. Узнать трудно, голоса они не подают, должно быть, задумались.
«Безземельные, кричу, безземельные бывшие!»
«Они! — отвечают.— Они!»
«По Ленину,— кричу,— живем?»
«По Ленину»,- отвечают.
«Ну так пошли!»
А это были наши солдаты Федоров, Пегасьевых, Януч, Сымонас, латыш, что ли, Ахмед, фамилии не помню. Сошлись мы все вместе, глядим друг на друга и головой не качаем, чтобы силы сохранить. Изранены все, избиты, и только что умереть, да никак этого не желаем. Идем мы к полку, а он по оврагу спит. И часовые на постах спят. Они не раненые, им заснуть легче, да и опять же дольше нас бились, устали. Разбудили мы их. Выстроили полк, произнесли речи. Федоров и Аким Януч вместе со мной слушали Ленина. Они начали, я добавил. Губы у нас высохшие, голосу нет, но, слава богу, полк невелик, до заднего ряда, пожалуй, рукой дотянуться можно, все услышали. Услышали, помолчали, на ресницах, как на траве, роса, схватили винтовки, пулеметы, кому положено на коней, и бились не за две дивизии, а за шесть! С того дня белогвардейцы ушли за степи и больше никогда в тех местах не показывались.
Я, брат, тебе не свою жизнь рассказываю, моя жизнь, кажись, что и кончается: лихоманка вернулась. Я тебе рассказываю жизнь Ленина. Это он в нас жил. Им мы жили, безземельные да голодные. Он нас насытил и научил. Им и жить будем!
Вот ты смотри и слушай. Видишь баржи? Песни слышишь? Они из-за тумана плохо были слышны, мне как-то их даже и неловко было слушать. А теперь ничего, поют. А о чем они поют? Тут дело простое. Я их на свежие земли везу, переселяю. Они из безземельных. И видишь, вон на барже пятеро стоят. Это солдаты, красноармейцы, демобилизованные, на новые земли едут. Федоров, Пегасьевых, Януч, Сымонас, латыш он, что ли, так я до сих пор и не дознался, Ахмед, фамилиии не помню. Они тут, на баржах, за главных. И будут пахоту вести, если я не смогу...
Ларивон Шафрин замолчал, тяжело дыша. Потом он поднял голову, посмотрел на меня глубоко впавшими глазами и спросил:
А как ты думаешь, мил человек, ведь, поди, правнуки-то наши и забудут, что было такое слово окаянное безземельный. А?
Правнуки? Пожалуй, что и сыны забудут.
Забудут, сказал он и, помолчав, добавил: А надо бы им об этом время от времени напоминать.
Из башкирских поэтов
Мустай КАРИМ
Родному краю
Тебя, Башкирия родная, Прошел я вдоль и поперек. Все уголки твои я знаю, Развилки всех твоих дорог.
О нет, тоска по лучшей доле Меня в дорогу не гнала. Не посох страннический в поле — Мне песня спутником была.
И как с лугов порой весенней Пчела по капле мед берет, Так черпаю я вдохновенье В тебе, мой край, в тебе, народ!
Пусть песне хлебороб подарит Колосьев полноту и звон, А тот, кто сталь сегодня варит, Пусть крепость стали даст ей он!
Пусть глубину ей даст нефтяник, Бурящий древние слои, Пусть радость первого признанья Дадут ей девушки твои!
Пусть зазвучит в ней щебет птичий,
И смех веселых малышей, И грома горного величье,
И шум озерных камышей!...
Тебя, Башкирия родная, Прошел я вдоль и поперек. Все уголки твои я знаю, Развилки всех твоих дорог.
Я встретил всюду мир и песни,
И созиданья красоту,
И круг друзей я встретил тесный,
И сердца встретил широту.
И вот любовь к родному краю, Любовь к земной красе вокруг Взметнулась, сердце наполняя, И песней обернулась вдруг.
Перевела Е. НИКОЛАЕВСКАЯ.
Так начинается жизнь
Полз мальчик на четвереньках, Он был еще очень мал. С последней он сполз ступеньки, Коснулся земли и... встал,
Как будто знал, что от века Есть на земле закон: Родившийся человеком Не ползать по ней рожден!
Качаясь на ножках тонких,Птенцу не легко стоять!Он к солнцу тянет ручонку, Он хочет солнце достать.
Он солнце зовет спуститься, Оставить дом голубой: — Ты будешь, как мяч, катиться, А я побегу за тобой!
Вот первый шажок несмелый Долог путь до ворот... Еще один шаг он сделал И тверже пошел вперед.
Вдаль от родного порога Тропка бежит бегом, Станет тропа дорогой, Станет путем потом.
Смотрит мать молодая, Как мальчик вперед бежит: — Миру тебя дала я — Тебе он принадлежит!
На ноги став однажды, Не упади, держись!.. Так начинает каждый Трудное деложизнь.
Перевела И. СНЕГОВА.
Сайфи КУДАШ
Ольховка
Не уставая, не остывая, Звенит Ольховка, река живая, Поет, как будто с цепочкой звонкой Бежит по склону горы мальчонка.
Спросил однажды я у Ольховки: — Куда бежишь ты без остановки! Не утомила ль тебя дорога! Ты отдохнула бы хоть немного!
Звенели звонкой цепочки звенья, Стремилось дальше реки теченье, Стучали брызги ее о камни, И вдруг сказала тогда река мне:
— Лишь на мгновенье в пути устану — Я сразу речкой быть перестану. На миг лишь стоит остановиться, Как тотчас жизнь моя прекратится!
Прими и ты совет от Ольховки: Не знай в пути своем остановки.
Одинокая береза
На кавказской, на южной горе.
Розовела она на заре И хоть я увидал ее сам,
Я своим не поверил глазам.
Как березки Урала, она И бела, и тонка, и стройна, Я обнять захотел ее вдруг: Пусть ревнуют деревья вокруг!
Очень часто я к ней прихожу, На нее я часами гляжу, Вспоминая свой северный край И леса, где течет Ак-Манай.
Так подолгу в лесу я стою, Навещая землячку свою, Все я жду, не вздохнет ли она: Ведь она в этой чаще одна!
Нет, ни разу она не вздохнет, Мне лишь издали веткой махнет. Видно, в обществе южных друзей Не узнать одиночества ей!
Сам я видел: в полуденный зной Говорила береза с сосной, Говорила потом дотемна Сизой елке о чем-то она.
Лишь ночами безмолвно стоит, Не колышется, не шелестит, Но едва улыбнется рассвет, Как она встрепенется в ответ.
Если крыльями ветер взмахнет, С тополями она запоет. Если вздрогнет от холода клен, Потемнеет береза, как он.
Но когда б я в лесу ни бывал, Я поникшей ее не видал. Видно, в обществе южных друзей Не узнать одиночества ей.
Хоть по склонам блуждаю один, Я не вижу для грусти причин. Ведь грустить не дает в тишине Одинокое дерево мне.
Перевела Е. НИКОЛАЕВСКАЯ.