ПИСАТЕ НАРОДНЫЙ ПИСА 

Русская земля богата и обильна талантами. Сколько славных имен подарила она своему народу, и каких великих художников слова хранит история России! И мы радуемся, что в могучий строй любимых народом имен стал и наш современник Михаил Шолохов писатель редкого дарования и самобытного таланта. И хотя мы знаем, что Михаил Шолохов писатель наших дней и что в основе его творчества лежит проверенный жизнью метод социалистического реализма, что его писательский путь от донских, овеянных романтикой рассказов до «Тихого Дона» и «Поднятой целины» и книг, еще находящихся в работе, озарен светом нового, советского времени, корнями своего творчества он уходит в глубины все той же благодатной русской почвы, и талант его питается живительными соками все той же родной земли. 

Оттого-то книги Михаила Шолохова не знают равнодушного, скучающего читателя. В магазине они не залеживаются, на библиотечных полках не застаиваются. В них таится такая притягательная сила, что стоит лишь открыть страницу и прочитать первую фразу, как уже нельзя от нее оторваться... И вид реки с обрывистым, заросшим травой берегом, и красочный пейзаж донской степи под низким осенним небом, и душевное смятение Григория в первой кавалерийской атаке, и безутешное горе Аксиньи, и слезная тоска Ильиничны по сыну все, все это мы видим как живое, ощутимое и, читая, невольно говорим себе: «Да, это правда, так и только так могло быть в жизни...» Книги Михаила Шолохова покоряют нас своей вдохновенной верой в торжество великого дела Коммунистической партии, тем, что их правдивость истоками своими уходит в недра народной жизни. Именно за это и полюбил их народ той безыскусной любовью, какой можно любить искреннего и сердечного друга. 

Властная сила шолоховской прозы, ее обаяние в предельной образности и в чарующей поэтичности. Михаил Шолохов говорит голосом задушевным, искренне; его язык, строй его речи прост и богат свежими, чисто шолоховскими эпитетами, неповторимыми сравнениями. Из словесной груды писатель берет самые ходовые, всем людям доступные слова, но ставит их в такое неожиданное смысловое сочетание, поворачивает такой неизбитой стороной, что самое обыденное слово вдруг преображается и молодеет. 

Мысль эту лучше всего подтверждает сам Шолохов; вот несколько примеров из «Тихого Дона», взятых наугад: «Ильинична, обнимая Наталью, уронила частую цепку слез...», «Мишка подписывал протокол обыска у Степана Астахова, изредка поглядывая в окно на обсахаренные инеем ветви кленов», «Вся в румяном цвету, Дуняшка...» 

8 

Или вспомним всем нам хорошо известное начало «Тихого Дона». Сколько в нем поэзии! Кажется, что ж тут такого показать обычный крестьянский двор «на самом краю хутора». Но как он показан и какие для этого найдены краски! Острый глаз внимательного художника приметил такие яркие детали, нашел такие свежие слова, что перед читателем вырос не просто мелеховский двор, а открылась большая, поэтизированная картина Дона. Тут и «воротца со скотиньего база ведут на север к Дону», и «крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб», и «перламутровая россыпь ракушек», и «изломистая кайма нацелованной волнами гальки», и «перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона». 

Отсюда, от крохотного островка земли на меловой хребтине берега, и начинается эпопея о донском казачестве. Она напоминает бьющий из расщелины скалы родник, который сливается с другими родниками, вбирает на своем пути вешние воды, горные потоки и образует полноводную реку. И чем ниже мы спускаемся по течению этой реки, тем шире раздвигаются ее берега и тем величественнее ее бег. Так ширится, растет описанная в «Тихом Доне» жизнь простых людей — от мелеховского двора до трогательной встречи постаревшего телом и душой Григория с сыном. Взору читателя предстают то степные просторы с конскими табунами, то казачьи станицы и хутора со своим исконным, устоявшимся бытом, то военные походы и страшные картины войны, то рождение Советской власти на Дону, то судьбы отдельных героев, которые, говоря словами Серафимовича, пришли к читателю живой сверкающей толпой , то жизнь целого народа на самом крутом ее повороте... 

Примечательная черта таланта Михаила Шолохова — активное, смелое вторжение в гущу людей и в толщу событий. Писатель берет из жизни не какую-то ее частицу или второстепенный случай, а захватывает всю ее целиком, с ее горестями и радостями, со слезами и улыбками, и раскрывает такие ее тайники и такие глубины, в каких с наибольшей полнотой проявляются и характеры героев и национальный дух народа. 

Григорий Мелехов не был бы таким ощутимо-живым, каким все мы знаем его по роману, если бы писатель покривил душой и не провел своего героя через невзгоды и лишения по самой быстрине разбушевавшегося тихого Дона. И оттого, что Григорий прошел через всю книгу так мужественно и такой необычайно трудной дорогой, блуждая по нехоженой и забурьяневшей стежке, на всем его облике лежит большая правда искусства. 

Да разве один Григорий или одна Аксинья такими полнокровными, живыми сошли со страниц 

шолоховских книг? Путиловский рабочий Давыдов, по зову Коммунистической партии отправившийся в донскую станицу, осязаемо вошел в жизнь советских людей. 

А недавние свежие страницы из второй книги «Поднятой целины»? Описание сердечных чувств Вари к Давыдову... Об этих робко пробившихся росточках чистой, как роса, любви рассказано так бережно и с такой человеческой теплотой, что девушка Варюха-горюха встает в нашем сознании как живая. А разве можно, скажем, забыть такое эпизодическое лицо, каким является в романе «зовутка» — казачка-вдова, подвозившая Григория в Вешенскую? «Бедная ты, разнесчастная, зовутка! сожалеюще говорил ей Григорий.— Двадцать годков тебе, а как тебя жизнь выездила...» В многотомном романе веселой «зовутке» отведено не более пяти страниц, но какие это запоминающиеся страницы! Они написаны с такой задушевностью и так любовно, что мы видим и ее «смугло-румяное молодое лицо, у переносицы осыпанное мелкими, как просо, золотистыми веснушками», и темную, по-осеннему зябкую ночь в степи, и даже слышим игривый голосок: «меня зовуткой зовут». 

Люди у Михаила Шолохова говорят много, сочно и каждый на свой лад и по-своему. Язык у них то мягкий, задушевно-простой, то жесткий, даже грубоватый и часто с привкусом «перца» и «соли». Весь он пересыпан пословицами, поговорками. Писатель как бы специально подслушал речевой склад всех своих героев, а потом выхватил из гущи народного говора самое характерное не только слова, но целые фразы. Даже на слух легко уловить разительную несхожесть языка, скажем, деда Щукаря и Кондрата Майданникова. Дед по натуре своей балагур, шутник, любитель сболтнуть лишнее, по всякому случаю прихвастнуть и рассказать смешную историю. Чего, например, стоят рассказы Щукаря о своих злоключениях с бугаем и ветряной мельницей или «печальная повесть» о том, как он варил в полеводческой бригаде суп с курицей! 

Совсем иной слог, другая интонация у Кондрата Майданникова человека степенного, молчаливого, со своими затаенными думами и со своим взглядом на жизнь. Вернувшись с собрания в душевной тревоге, он зашел на баз к быкам, вспомнил, что завтра вести их на общий двор, набрал оберемок сена и сказал: «Ну, вот и расставанье подошло... Подвинься, лысый! Четыре года мы, казак на быка, а бык на казака работали... И путного у нас ничего не вышло. И вам впроголодь, и мне скушновато. Через это и меняю вас на общую жизнь. Ну чего разлопушился, будто и на самом деле понимаешь?» 

Тут что ни слово, то и большая, выстраданная мысль. Так и только так мог говорить Кондрат Майданников, прощаясь с единолич

ной жизнью... А вот еще один пример — из «Тихого Дона». Есаул Листницкий затеял спор о земле, о правде с казаком Лагутиным. К концу их спора Листницкий почувствовал, что «несложными, убийственно-простыми доводами припер его казак к стене». Листницкий растерялся, обозлился и сказал: 

«Вот чем начиняют тебя большевики из совдепа... Оказывается, не даром ты с ними якшаешься. 

— Эх, господин есаул, нас, терпеливых, сама жизнь начинила, а большевики только фитиль подожгут...» 

Проще и точнее сказать невозможно. Слова весомые, мысль в них активная, живая, бьющая не в бровь, а в глаз. 

Не только язык героев, но и авторская речь, пейзажи, лирические отступления все согрето и все обласкано теплотой большого и отзывчивого сердца. Михаил Шолохов любит природу той же трогательной любовью, какой любили ее Гоголь и Тургенев, Толстой и Чехов. Писатель остро чувствует покоряющую красоту степи, когда она на многие версты оделась вызревшим серебром ковыля, когда ковыль молитвенно клонится под струей ветра и на седой его хребтине долго лежит чернеющая тропа. Писатель хорошо знает, как пахнут вишневые сады, овеянные первой оттепелью, и как «грустный, чуть внятный запах вишневой коры смешивается с пресной сыростью талого снега, с могучим и древним духом проглянувшей из-под снега, изпод мертвой листвы земли». 

Или описание могильного кургана сбочь дороги, где прилег отдохнуть убитый горем Нагульнов. Как бы раскрывая настроение Нагульнова, писатель говорит о слизанной ветром вершине, о скорбном шорохе голых ветвей прошлогодней полыни и донника, о том, как «величаво приосанившийся курган караулит степь, весь одетый в серебряную чешуйчатую кольчугу», о том, как зимою, «когда могильный курган — в горностаевой мантии снега, каждый день в голубино-сизых предрассветных сумерках выходит на вершину его старый сиводуший лисовин». 

По широте и глубине поднятых им пластов жизненной целины, по полноте раскрытых на страницах человеческих чувств, по доходчивости письма и по духу всего творчества Михаил Шолохов писатель истинно народный. И в день его пятидесятилетия всем нам приятно и радостно сознавать, что дорогой и близкий советскому народу талант в самом расцвете своих творческих сил; что в живой, идущей в ногу шеренге многонациональной советской литературы есть свой правофланговый; что так же, как в строю бойцы выравнивают свои ряды по правому флангу, так и в бурно развивающейся нашей литературе молодые, еще неопытные писатели с любовью смотрят на Михаила Шолохова, учатся у него мастерству, перенимают его опыт, воспитывают в себе его требовательность к слову, проверяя качество своих книг по его книгам. 

Пожелаем же Михаилу Александровичу долгих лет жизни и плодотворного труда во имя процветания любимой Родины! 

Семен БАБАЕВСКИЙ