по призыву на Алтай осваивать целину. По поводу аванса, полученного в колхозе, Дергун заявил: «Отпадает». Если же председателю колхоза Дулину это непонятно, значит, Дулин политически отсталый человек, иначе говоря, дурак толстопузый, и уж лучше бы ему, дураку, помалкивать. Нахальство это крайне оскорбило Дулина, но разбираться было некогда, целинников провожали с речами и с музыкой. В группе отъезжающих очень приметной была трактористка-красавица Маша Клюкина. Дергун овладел ее чемоданом, заботливо таскал его, подсаживал Машу в вагон, и все многозначительно переглядывались. А в середине лета Дергун появился в станице с жалобами на то, что там, на Алтае, «жратвы никакой не дают» и что Машу у него отбили злые люди,- вышла она замуж за тамошнего механика. С месяц, а то и больше Дергун болтался в станице без всякого дела, потом Ляшенко принял его слесарем. 

Палкой его надо гнать со двора, бездельника! — настаивал Дулин. 

Ляшенко посмеивался: 

Говорю же тебе: из-за родни держу. 

— Какая там родня у этого бродяги! 

Добрая родня... Ты вот что мне скажи, Семен Карпович: твоя жинка Анастасия Тихоновна имела девичью фамилию Титаренко? 

— Ну, Титаренко. 

— Добре. А теперь, будь ласков, скажи ты мне, Семен Карпович, про Тамару Титаренко, про ту, що в библиотеке работает,-она ж родная сестра твоей жинки? 

— Ну, сестра. 

Славная дивчина. Большую работу ведет. Просветительную. И, я бы сказал, воспитательную. 

— Ты это к чему? 

Да опять же к вопросу о перевоспитании Васьки Дергуна. Если Тамара возьмется как следует, да ты подмогнешь, да жинка твоя включится... 

Дулин разозлился: 

Знаешь что, товарищ Ляшенко... Язык у тебя, конечно, привешен ловко, а придерживать его все-таки надо. И вообще иди ты ко всем чертям со своим Дергуном! 

- А ну тихо! Смотри, що це таке? 

К машине подходила цыганка. Вблизи она оказалась довольно некрасивой девушкой лет шестнадцати, в грязном цветастом, но давно поблекшем платье. Ляшенко веселыми глазами рассматривал ее, и потому она обратилась к нему: 

— Погадаем, красивый! 

Ляшенко сделал изумленное лицо, развел руками: 

Ты что-то путаешь, дивчина! Какой же я красивый? Это вон тот дядька красивый, ты ему и погадай, хватит у него на зиму кормов для скота или не хватит. 

Цыганка вяло улыбнулась; к суровому Дулину она обратиться не посмела. Деловито осмотрев завязшую машину, она заключила: — Коньми надо тянуть. 

И ушла к табору. Вскоре около машины появились два цыгана, они попросили закурить. Дулин отвернулся, Ляшенко, достав портсигар, закурил вместе с цыганами, непринужденно оглядывая их пышнобородые сытые лица, длинные рубахи, бархатные жилетки. 

— Кони у нас, как львы,— сказал старший цыган.—Парой возьмем и отвезем вашу машину прямо домой. А вы, начальники, дадите нам мешок мучицы. Зерна не надо: на мельницу ехать долго ждать, лучше мукой. По рукам, начальники? 

— Мешок муки — это больно дорого,— возразил Ляшенко. 

— А сколько дашь? 

Дулин горестно качал головой: 

Ведь вот смотри, Никитич, живут вроде малых детишек. Слоняются по Дону да по нашей Медведице. Всяким трудом брезгуют и живут... 

Цыгане с полным равнодушием ждали, когда Дулин закончит эту пустую, неинтересную речь. Улучив минутную паузу, старый цыган протянул темнокоричневую ладонь Ляшенко: 

— По рукам, начальник? 

Та я ж не начальник, возразил Ляшенко,- и муки у меня нет. Рядитесь вот с этим дядькой, он начальник. 

Дулин влез в кабину и захлопнул дверцу. Ляшенко еще долго балагурил с цыганами. 

Он затеял обмен своей кепки на замусоленную шляпу старого цыгана и потребовал в придачу дюжину буравчиков. Рядились бурно и дружелюбно. Когда цыгане, выпросив еще две папироски, ушли, Дулин, открыв дверцу, высунулся из кабины: 

Попробуй, Федор Никитич, перевоспитай вот таких, заставь их работать! 

Ляшенко задумчиво напевал: 

— «Как вольность, весел их ночлег, и мирный сон под небесами; между колесами телег...» А на що мне их перевоспитывать? «...полузавешанных коврами, горит огонь; семья кругом...» Не только их надо перевоспитывать, Карпыч, а и наших жинок: мою, твою и многих других. Кабы наши жинки, да наши дочки, да наши бабки не гадали, так, поверь мне, Карпыч, любители таборной жизни работали бы не хуже, чем в кино,-видал, какие они там молодцы, на картине? «Горит огонь; семья кругом готовит ужин; в чистом поле пасутся кони, за шатром ручной медведь лежит на воле...» А медведей у них почему-то не видать. Ты как думаешь, Карпыч, почему у них нет медведей? Очень интересный зверь. Пляшет и водку пьет... Тоже своим манером харчи зарабатывает... 

Возвращаясь вечером из правления домой, Дулин прочел на клубной афише: «Есть ли жизнь на других планетах?». Вопрос этот сам по себе не очень волновал Семена Карповича, как-то не доходил до сознания. У Дулина хватает и более неотложных забот по большому хозяйству. Однако хорошо, что в клубе читаются дельные лекции, денежки за них платит колхоз из своего культфонда, пусть молодежь просвещается, набирается ума. 

У подъезда клуба, вокруг толстых колонн и на каменных ступенях подкапливались парни и девушки, сновали ребятишки, среди них шустрые цыганята в длинных драных пиджаках с отцовских плеч. Значит, табор еще не откочевал. Молодые цыганки выкрикивают: 

— Погадаем! 

Вот в полосе электрического света промелькнула краснощекая десятиклассница Лида, дочь Дулина, с двумя подругами. Их задевают парни, они отмахиваются. Да и младшая дочка уже выросла, и тянут ее сюда, вероятно, не лекции, а танцы после лекции. 

И Васька Дергун здесь. Он, конечно, не собирается слушать лекцию. Щеголеватый Дергун держит в своей руке руку молодой цыганки и скалит зубы: 

Давай я тебе погадаю. 

Цыганка равнодушно улыбается: 

— Позолоти руку, красивый, правду скажу. — А ты как думаешь, Семен Карпыч,— спросил подошедший Ляшенко,—есть жизнь на других планетах, чи то брехня? Дулин пожал плечами: дескать, это не по моей части.— Значит, нету? Очень жаль. А в райком тебя вызывали? 

— Нет. 

— Ще раз жаль. Ну, а меня вызвали на восемь часов, видать, по поводу зяби. Ой, лышечко! Из графика выбились. Дадут мне теперь такого перцу, что уж лучше бы податься мне на какую-нибудь другую планету, мабуть, там с зябью полегче. 

Дулин подумал: «Врет Ляшенко. За зябь в райкоме его ругать не будут. Голубинская МТС намного обогнала соседей и прочно держит первенство. Ляшенко только прикидывается встревоженным, хитрит». 

Погляди на твоего подшефного Дергуна,—сказал Дулин.—Прицепился он к цыганке, как репей к овечьему хвосту, и никак не может отцепиться. 

Ляшенко приложил руку к бровям, защищаясь от яркого света. 

- Васька? К цыганке? Ни, не то. Тут ему не светит. У Васьки совсем другой прицел. 

И, как бы подтверждая слова Ляшенко, в полосе яркого света появилась Тамара Титаренко, библиотекарша, свояченица Дулина, тоненькая, стройная двадцатичетырехлетняя девушка в белой шапочке, в короткой венгерке с белой меховой оторочкой. Отыскав глазами Дергуна, Тамара стремительно направилась к нему, на ходу протягивая руку и улыбаясь. 

Дулин не мог скрыть своего изумления. С чего бы это? Умная, образованная, красивая дивчина, с одной стороны, а с другой Дергун... 

Ситуация ясная, заключил Ляшенко. Пойдем, Карпыч, посоветуемся трошки в райкоме. Ты там скажешь, каких поганых прицепщиков выделял для наших тракторных бригад, имеется, мол, такое смягчающее для эмтээс обстоятельство. 

Дулин подозвал дочь: 

— Скажи тете Тамаре, чтобы после лекции зашла к нам домой: дело есть. 

Уходя, он видел, как Дергун и Тамара направились от клуба в сторону молодого парка. Бросила библиотеку в рабочие часы, посадила за себя какую-нибудь школьницу и бежит к Дергуну. Гм... 

Ляшенко, сопровождая Дулина, беззлобно журил его за плохих прицепщиков, прислушивался к песне, что доносилась с соседней улицы, и временами тихонько подтягивал. Будто ничем не обременен человек. И во всем он таков. С ходу может включиться в любую песню, в любую беседу, в любой политический спор, без всякого напряжения блеснет к месту острыми цитатами из самой высокой теории. «Дай бог не сбрехать, Энгельс по этому поводу ось що казав». И уж точнехонько врежет цитату, можете проверить хоть по книжке. А впрочем, может быть, он иной раз и завирается, да, чтобы уличить его, нужно иметь хорошую голову. Ой, зубаст, хитер мужик Ляшенко! 

Чем же плохие у тебя прицепщики? спросил Дулин. 

— А чем же они хорошие? Минька Грачев вчера где был с часу дня до самой ночи?.. Ага, не знаешь? Четырехкорпусный плуг работал без прицепщика. Я тому Миньке голову оторву, лодырь он, твой Минька! 

— Он теперь не мой, а твой, Минька, ты его и перевоспитывай, коли такой мастер по перевоспитанию. Ты же сам себя в своей книге расхвалил: мол, в колхозах дурни сидят по части перевоспитания, а вот я, Ляшенко, всех умней. 

Ляшенко рассмеялся: 

— Надо же о себе заботиться, Карпыч. Жди, пока другие похвалят, век не дождешься, значит, действуй сам. Только книжку мою, Карпыч, ты не перевирай, там того нема, що ты казав. 

— Нема... А я говорю, ма! 

- А я говорю, нема! 

Голубинской МТС» Ляшенко поместил немало лукавых и огорчительных строк по адресу Дулина, их-то уж Дулин помнит наизусть: «Мой добрый старый друг, председатель колхоза имени Калинина Дулин С. К. при выделении людей для МТС действует по принципу: на тебе, боже, что мне негоже. Смотрит по списку, у кого меньше всех трудодней да больше всех взысканий, тут он и ставит птичку, мол, этого лодыря можно послать на курсы трактористов, все равно от него в колхозе толку мало...» 

А дальше получалось так, что лодыри, посланные из колхоза, становились в МТС дельными людьми. Обидно было Дулину читать такие строки. Но в книжке есть и другие строки, где Ляшенко горячо хвалит Дулина как доброго организатора, рачительного хозяина, 

3