Дайте перевяжу... 

Что? вскинула брови Еля. 

Как что? Вы порезались? 

Она засмеялась, отодвинулась от него. 

Нет, я не порезалась. 

Отчего ж вы крикнули? насупился Андрей. 

Нож сломался, смотрите... 

Еля показала обломок ржавого ножа. Андрей взял у нее нож, повертел, словно хотел удостовериться, что он действительно сломан. Металлическая ручка ножа была теплой от елиных ладоней. Еля протянула руку, думая, что он отдает нож, но он не отдал, только проговорил глухо: 

Я думал, вы порезались... 

Сидя с обломком ножа, Андрей повторял про себя: «Елечка... Ёлочка»,— смотрел на девочку тяжелым, неспокойным взглядом и, не зная, что для нее сделать, как сказать о своей любви, ни с того ни с сего брякнул: 

— Хотите, я себе разрежу руку? 

Зачем? — удивилась Еля. 

Низачем... просто так... 

Темные ресницы девочки дрогнули. 

Не хватит храбрости. 

У меня? вспыхнул Андрей. 

Да... 

Конечно, это была игра, детская затея, но, как видно, маленькая кокетка, взглянув на угрюмого мальчишку, на его белесые вихры, на опущенные глаза, в какую-то неуловимую долю секунды почувствовала свою власть над ним и, сама не доверяя, пугаясь вспыхнувшей в ней капризной требовательности, сказала: 

Ну, режьте! 

Чего не сделает любовь! Подвиг и смешное безрассудство уживаются в ней, и часто, особенно в отрочестве, неуклюжему подростку с неверным, ломающимся голосом безрассудство кажется возвышенным подвигом, и он совершает глупость только ради любви. Отвернув рукав помятой синей рубахи, Андрей быстро и твердо провел острым обломком ножа по сгибу кисти. Его обожгло это резкое прикосновение, но он не вздрогнул, не сморщился от боли, не уронил ножа. По руке, смешиваясь с грязью, побежали струйки крови. 

Еще? вызывающе спросил он у Ели. 

Безотчетно подвигаясь ближе, девочка не сводила глаз с его руки. Торжество и жалость боролись в ней. Губы ее слегка дрожали. 

— Глупый,— отрывисто сказала она,—надо перевязать. 

Андрей ухмыльнулся: подумаешь, какие нежности «перевязать»! Уж он-то знает, чем можно остановить кровь без всяких перевязок. Дед Силыч давно научил его этому искусству. Смахнув с терновника клок паутины, Андрей захватил на конец ножа сырой земли, поплевал на нее, смешал с паутиной и, искоса посматривая на Елю, приложил к ране. 

Боже, какой глупый! всплеснула руками Еля.—Ведь у вас может быть заражение крови. Разве можно так? 

Можно... Мне можно... 

Сегодня Андрею все можно. Вот справа, совсем рядом, темнеет крутой, глубокий овраг. На извилистой бровке оврага кустится полынь, по отвесным склонам выткнулся колючий репей, а на дне видны стянутые ливнями и подземными водами острые камни. Одно только слово скажи Андрею сероглазая девочка с измазанными коленками, только мигни, шевельни бровью, он головой вниз бросится в страшный овраг и еще будет считать это великим счастьем. Но девочка сосредоточенно молчит, перебирает прохладные, влажные от росы ландыши, даже как будто отворачивается немного. Андрей тоже молчит, не сводит с нее глаз. Черт ее знает, что в ней есть, в этой девчонке! Косичка не густая, коротенькая, подбородок капризный, рот хоть и красивый, но быть бы ему чуточку меньше было бы лучше. Зато вся она креп

кая, стройная, какая-то порывистая и в то же время медлительная и ленивая, словно ей боязно лишним движением расплескать то трепетное, что в ней таится, растет, что она постоянно ощущает, мило склонив голову и как бы спрашивая всех окружающих: вы видите, какая я, и я вам очень нравлюсь, правда? 

Конечно, правда, она всем нравится, а больше всех Андрею. Заметив, что Еля поднялась, отряхивает колени от приставших былочек, старательно обвязывает травинкой свои ландыши, Андрей тоже поднимается и ни с того ни с сего говорит: 

Я люблю ландыши... Хорошие цветы... И требовательно добавляет: Дайте мне один. 

— Вон их сколько кругом,— улыбается Еля.- Рвите, пожалуйста. 

Нарвать он может хоть целую корзину, гору, может засыпать ее цветами, но как Еля не понимает, что ему хочется одного: чтоб она сама дала ему сорванный ею цветок! Кажется, она все-таки понимает: как-никак, порезанная и залепленная земляным пластырем рука хоть и глупый, но почти героический подвиг, совершенный ради нее, Ели. Отчего же не дать этому странному мальчишке один ландыш, раз он уж так просит? 

Еля надувает губы, как будто нехотя отделяет один цветок, самый худший, и протягивает Андрею: 

— Возьмите... 

Она уходит, не оглядываясь, а он стоит у терновника и только теперь, когда Ели нет, с удивлением начинает замечать, что вовсю светит майское солнце, что грузный шмель жужжит над пурпуровым колосом кукушкиных слезок, что высокое дерево осокорь трепещет молодыми с беловатым войлоком листами. Андрей стоит, и счастливая и растерянная улыбка блуждает на его лице. Не зная, куда девать только что выпрошенный ландыш, он бережно окутывает его свежим листом лопуха, заворачивает в измятый носовой платок и сует в карман... 

Из леса возвращались усталые, красные от солнца и теплого ветра. Андрей шел задумчивый, насвистывал сквозь зубы, ни с кем не разговаривал. Изредка он посматривал туда, где, окруженная разноцветными платьями девчонок, мелькала белая кофточка Ели, но сразу же отворачивался. 

Какая тебя муха укусила? хлопнул его по плечу Виктор Завьялов.— Бродишь целый 

день, как неприкаянный, смотреть тошно! 

А ты не смотри, отрезал Андрей. 

После этой прогулки Андрей дважды попытался заговорить с Елей, но она избегала его даже в школе. Больше того: своим подругам Любе Бутыриной и Клаве Комаровой, гошкиной сестре, Еля рассказала обо всем, что произошло в лесу. И хотя она просила никому не говорить об этом, а Люба и Клава торжественно поклялись молчать, как рыбы, в тот же вечер Клава, томимая елиной тайной, поведала о ней брату, а болтливый, суматошный Гошка, еле дождавшись утра, ворвался в школу, как ураган, и еще издали заорал Виктору и Павлу: 

Ребята! Новость! Андрей сохнет по Ельке Солодовой. Прошлое воскресенье в лесу он перед ней руку резал. Честное слово! Вот рыжий! Вы посмотрите, у него и сейчас левая рука перевязана. Она сама рассказывала моей сестренке. Честное слово! 

— Брешешь ты, воробей! — усомнился Виктор.—С какой стати он станет руку резать, крепко ему это нужно!... 

Кареглазый, веснушчатый Гошка забормотал, хихикая: 

— Вот чудаки, не верят! Он и ландыш у нее выпросил и торчал возле нее, как тень. Честное слово! Потом у Ельки поломался нож, а он взял ржавый-прержавый обломок и говорит: хочешь, мол, Еля, я себе руку отрежу? А она пищит: конечно, дескать, хочу, это так интересно! Рыжий говорит: я только для тебя, Елечка, чтоб ты меня любила. А Елька, как принцесса, милостиво разрешила ему: валяй, пожалуйста. Он схватил нож и чик по руке! Честное слово! 

Так Андрей стал жертвой невинного коварства, без которого, как он не преминул убедиться, не обходилась ни одна любовь на свете. Девчонки шушукались, встречая его, лукаво посмеивались, по-своему переживали его душевную драму; мальчишки смотрели на него с нескрываемым сожалением, а некоторые с почтительной завистью человек все же готов был руку отрезать ради любви. Во всяком случае, история в лесу довольно быстро стала достоянием всей школы. 

Проведала о ней и Тая. Она была так подавлена и растеряна, что сначала даже не знала, как себя держать: ходила вокруг Андрея на цыпочках, молча заглядывала ему в глаза, а однажды вечером спросила с опаской, притворив дверь: 

3