Андрюша! Это правда, что ты хотел зарезаться из-за какой-то девочки из нашей школы? 

Видя, что Андрей молчит и, значит, скрывает страшную правду, Тая обмерла. Боль и ревность заставили ее задрожать, но она превозмогла себя и зашептала, прижимаясь к Андрею: 

Ты очень любишь эту девочку? Ее, кажется, зовут Еля Солодова? Я еще не видела ее, она в старшем классе. Говорят, красивая девочка, только задавака и капризуля. 

Отстань, Тая! буркнул Андрей. Чего ты ко мне пристала? Дураки придумают какую-то чушь, а ты повторяешь, как попугай... 

Тая обидчиво тряхнула кудрявыми волосами. 

Ну как же, все девочки из нашего класса говорят, что ты хотел зарезаться из-за какой-то Ели и что ее отец вчера приходил к заведующей Ольге Ивановне. 

Из таиной страстной тирады единственной правдой было то, что отец Ели, Платон Иванович Солодов, действительно приходил в школу и справлялся об успехах и поведении дочери. Гошка Комаров показал его Андрею с шутовской ужимкой: 

Смотри, рыжий, вот папаша твоей Елочки!.. 

Платон Иванович понравился Андрею с первого взгляда. Это был довольно высокий, полнеющий человек с седыми, гладко зачесанными назад волосами, с добродушным, чисто выбритым лицом и большими руками мастерового. Когда-то он плавал машинным квартирмейстером на знаменитом броненосце «Потемкин», потом, после царской расправы с мятежным броненосцем, был изгнан из флота, уехал в глушь и стал работать мастером на захудалом механическом заводе. В голодный год Платон Иванович покинул полуразрушенный завод, уложил на чью-то арбу немудрящий скарб, усадил дородную, красивую жену Марфу Васильевну, дочку Елю и вместе с семьей своего давнего друга, слесаря Юрасова, уехал в Пустополье, где и застрял. 

Тут, в Пустополье, Солодов и Юрасов долго слонялись без работы, прожили последние вещи; наконец им удалось раздобыть где-то растрепанный токарный станок, моторишко, и они, взяв в аренду теплый сарай, стали кустарничать: чинить мельничные валы, молотильные барабаны, сепараторы все, что попадалось, вплоть до швейных машинок. Дела их поправились, и друзья решили пожить два-три года в Пустополье, пока детиЕля и Павел не окончат школу. 

Солодов и Юрасов снимали квартиры на одной улице, по субботам сходились чаевничать или распить бутылку вина, жили дружно и честно. Коренастый, черный, похожий на грека Матвей Арефьевич Юрасов, уступая Платону Ивановичу в мастерстве, относился к нему с нескрываемым уважением, а Марфы Васильевны, жены Солодова, даже побаивался: характер у нее был твердый и властный. 

Шуточный слушок о том, что Солодовы и Юрасовы уже давно решили, что Еля и Павел предназначены друг другу, имел основание. Обе семьи дружили лет двадцать, в пору гражданской войны и голода вместе испытали тяжкие мытарства и потому не прочь были породниться. Пока Еля и Павел не подросли, говорить об этом всерьез было рановато, но по вечерам, когда друзья собирались перекинуться в картишки, разговор о детях заходил. Особенно старалась при этом Харитина Саввишна, жена Юрасова, дебелая, несколько грубоватая женщина, души не чаявшая в своем сыне. 

Матвей Арефьевич, хотя и разделял сокровенное желание жены, тем не менее посматривал на Марфу Васильевну и ухмылялся: 

Ничего из этого не получится, потому что Пашка тюфтяй, байбак, а Елка в маму пошла с норовом и с язычком. Она на нашем лошаке без недоуздка ездить будет... 

Уж ты наговоришь! добродушно посмеивался Платон Иванович.—Тебя послушать, так Елка на самом деле норовистой покажется. А она девочка добрая, с гонором маленько, ну да это пройдет... 

Солодов, надо сказать, очень любил дочь; всячески баловал Елю, на последние деньги 

4 

покупал ей книги, сладости, старался, чтоб она была одета, как кукла, любил приласкать ее и твердил постоянно: 

— Учись, доченька, сейчас всем дорога открыта. Выучишься, настоящим человеком станешь, не то, что мы, мастеровщина... 

Что касается Павла и Ели, то они были очень дружны, ласковы друг к другу, но, очевидно, Матвей Арефьевич говорил правду: втайне влюбленный в свою подругу, флегматичный, не по летам медлительный, Павел во всем уступал Еле, во всем с ней соглашался, и чем дальше шло время, тем больше отставал от нее, так как не очень любил книги, предпочитая часами стоять в мастерской и наблюдать за тем, как спорится работа в отцовских руках. Уже не раз Еля принималась экзаменовать Павла, злилась на него за то, что он молчит. Павел только улыбался и покорно моргал глазами. 

Виктор Завьялов и Павел настойчиво звали Андрея к Солодовым и к Юрасовым, говорили, что у них по воскресеньям всегда бывают Гоша и Клава Комаровы, собирается много ребят, но Андрей упорно отказывался. 

— Мне там нечего делать,— твердил он,— у них у всех разглаженные носовые платки, галстуки, а от меня на версту конями пахнет. 

— Брось бузить! — увещевал Андрея веселый Гошка.Ни у кого там нет галстуков, честное слово... 

Андрей только махал рукой: 

Идите, идите, я все равно не пойду... 

Каждое воскресенье он уходил в школьный флигелек, помогал учителю естествознания Фаддею Зотовичу наклеивать листья и травы на картон, вычерчивал тушью надписи, записывал показания барометра и флюгера, часами стоял у клеток, где сидели животные: суслики, зайчата, черепахи. 

Сгорбленный, коричневый от старости, как сухой гриб, Фаддей Зотович полюбил озорного, любознательного мальчишку. Старик жил бобылем, на отшибе, ни с кем не встречался и потому, приходя во флигель, который он с гордостью именовал «кабинетом природоведения», охотно разговаривал с Андреем, давал ему книги, советовал ставить свои опыты. 

Природа, милый юноша, еще не познана человеком, задумчиво говорил он Андрею, она и сейчас полна великих тайн... Ленивые, пресыщенные люди утверждают, что в мире больше нечего открывать. Это ерунда. Сколько еще вокруг нас неоткрытого, какие силы скрыты в природе, никто не знает. А посему мой вам совет: работайте, трудитесь, изучайте... 

Старый учитель неустанно возился со своим добровольным помощником: высаживал в ящиках различные семена, сортировал коллекции минералов, препарировал лягушек, часами торчал над разболтанным, стареньким микроскопом, открывая Андрею невиданный мир живых клеток, микробов, мельчайших существ, которые копошились в капле жидкости, пожирали друг друга, размножались. 

Когда голландец Антон Левенгук, простой торговый служащий два с лишним века назад изобрел примитивный микроскоп, он сделал больше, чем Колумб, открывший Америку, патетически и немного выспренно восклицал Фаддей Зотович,-ибо Левенгук вооружил человека волшебным глазом и сказал: смотри то, чего ты не знал и не видел! 

Фаддей Зотович снисходил даже до того, что иногда доверял Андрею школьные новости, которых ученики не знали. Так, он сообщил, что с будущей весны школу будут перестраивать, что заведующая школой Ольга Ивановна Аникина вступила в партию, а однажды, вернувшись с педагогического совета, сказал: 

В ваш класс назначают нового преподавателя обществоведения. Только что меня познакомили с ним. Разбитной молодой человек. Говорят, бывший продовольственный комисcap. 

Известие о назначении нового преподавателя мало тронуло Андрея. Обществоведение он знал, бояться ему было нечего, и он не стал думать об этом. 

Думал Андрей о другом как объяснить Еле свой поступок в лесу. Подаренный ею ландыш он хранил в старом учебнике физики, на самом дне своего сундучка и никому не показывал, даже Тае. «Нехорошо получи

лось,-с грустью думал он,-надо бы объяснить Еле». Ему удалось однажды остановить Елю в школьном коридоре. Он преградил ей дорогу и спросил, глядя в землю: 

Вы на меня обижаетесь? 

Еля равнодушно повела плечом: 

За что? 

За то, что я глупо вел себя в лесу,пробормотал Андрей,мне хотелось бы поговорить с вами... Можно? 

Подняв руки, точно защищаясь, Еля прошептала: 

Пустите... Не понимаю, что вам нужно... 

Как ни упрямился Андрей, он все же пошел как-то с Виктором и Гошкой к Солодовым, зная, что Платона Ивановича и Марфы Васильевны нет дома. «Я только посмотрю, как Еля живет», сказал он себе. Но там, в светлой квартире с натертыми полами, с ковриками, с белоснежными тюлевыми занавесями, он почему-то почувствовал себя чужим, сел на табурет у самых дверей, молча просидел полчаса и, не простившись с товарищами и с Елей, ушел. 

Когда Андрей вышел на улицу, острое чувство одиночества кольнуло его. Он вспомнил свою шумную, безалаберную семью, старый подпертый бревнами огнищанский дом, пылающую печь, свинью-роженицу, лежавшую в кухне на соломе, и вздохнул. Охваченный странной неприязнью к чистеньким, пахнувшим ванилью комнатам, он зло засмеялся: 

Вот бы туда, на эти разутюженные занавески, свинью положить, здорово получилось бы... 

Но сердце его ныло. 

Небольшой флигелек, крытый замшелой, зеленоватой от времени черепицей, стоял в глубине обширного школьного двора. Шаткое крыльцо флигеля покосилось, сползло в сторону, и весь он, ветхий, облупленный, с подслеповатыми оконцами, прятался за высокими штабелями дров, между которыми петляла протоптанная в снегу узкая тропинка. 

До революции в этом флигеле размещались сторожа пустопольского бакалейщика Липатова. Дома и магазины Липатова были конфискованы и переданы трудовой школе. Сейчас флигель именовался «кабинетом природоведения», в нем хозяйничали старый учитель Фаддей Зотович и Андрей Ставров. 

В трех комнатушках флигеля стояли ящики с рассадой, на стенах висели карточки гербария, чучела птиц. По углам в деревянных клетках жили зайцы, кролики, черепахи, степные кобчики. Между двумя окнами, накрытый газетами, красовался длинный стол святая святых «кабинета природоведения». На столе в строжайшем порядке располагались микроскоп, скальпели, пинцеты, стеклянные колбы, цилиндры, пробирки все, что составляло предмет преклонения Андрея. 

Андрей проводил в «кабинете» каждый свободный час. Рано утром, до уроков, он отмыкал висячий замок на дверях «кабинета», кормил животных, отмечал в журнале температуру, потом бежал на занятия, а после обеда усаживался за заветный стол и надолго приникал к окуляру микроскопа... Андрей помещал под линзы все, что попадалось под руку: крохотные срезы древесины, капли воды, крови, яичного желтка, молока, кусочки кожи, рыбьей чешуи. Он неутомимо резал, составлял различные растворы, рисовал, чертил, и перед его жадными, удивленными глазами возникал мир невиданный, сложный, полный неразгаданных тайн. 

— Ты не горячись, молодой человек, не бросайся на все, сдерживал своего рьяного ученика Фаддей Зотович.-Выше себя не прыгнешь. Истинные знания покоятся на твердой системе, а не на ребяческих прыжках. Привыкай работать последовательно, не торопись и не рассеивай внимания... 

Слушая поучения любимого учителя, Андрей краснел, давал ему слово остепениться, день два безропотно выполнял его несложные, связанные с очередной темой задания, а потом, увлекаясь, снова тащил под микроскоп крылья мух, лепестки комнатных цветов, овечью шерсть, капли колодезной воды, супа, древесного сока... 

Вязкая, живая, перед взором Андрея словно дышала едва уловимым движением прото