плазма разделенных оболочкой клеток комочки простейшей жизни, шевелили ресничками инфузории, в строгом порядке мерцали волокнистые пучки древесины. 

«Черт его знает, как здорово устроена жизнь! думал Андрей.- И разве можно все это понять до конца?» 

Отодвинув микроскоп, он шагал по комнате, подолгу стоял у окна, всматривался в темные зимние облака, в заснеженные улицы, на которых уныло чернели неподвижные акации, и странное чувство овладевало им: ему начинало казаться, что сам он, Андрей Ставров, бессмертен так же, как вечная, постоянно обновляющая себя материя от облаков до клетки земляного червя. 

Довольно часто в «кабинет» забегал Виктор Завьялов. Он отогревал у печки руки, вытаскивал из кармана кусок хлеба и, поглядывая на Андрея, презрительно хмыкал: 

Опять с мышиной кишкой возишься? 

Угу, вздыхал Андрей, опять вожусь. 

Надо это тебе, аж некуда! Пока ты будешь потрошить своих лягушек, мы с Павлом да с Гошкой борцами станем, каждый день практикуемся, уже почти все правила заучили. 

Для этого особого ума не требуется, ядовито ронял Андрей. 

Однажды Виктор пришел в «кабинет», выждал, покуривая, пока Андрей закончил вечернее кормление животных, и сказал насмешливо: 

Хочешь полюбоваться своей Елечкой? Пойдем со мной, я тебе покажу, как она развлекается. 

Не дождавшись ответа, он тронул Андрея за руку: 

Пошли, пошли... 

Куда? спросил Андрей. 

Недалеко, в больничный садик. 

- А что там такое? 

— Сам увидишь... 

Они вышли на улицу. Вечерело. Снег искрился розовым. К свежему, влажному воздуху примешивался запах дымка, разбросанного по дороге сена, навоза. Закутанные шалями женщины несли на коромыслах ведра с водой. Во дворах протяжно мычали коровы, лениво взлаивали собаки. 

Расстегнув дубленый кожушок и сунув руки в карманы, Андрей шел рядом с Виктором, ждал, что он скажет. 

— Так вот, рыжий мой друг,— задумчиво заговорил Виктор, отводя взгляд от товарища,-зря ты тоскуешь по Еле, она из молодых, да ранняя, барышню из себя строит, ей не нужны такие, как мы с тобой. 

Это я уже слышал, отвернулся Андрей. Виктор взял его под руку. 

На днях к Рясным, елиным соседям, приехал из города сын, студент. Такой, знаешь, 

кавалер в черной шинели. Его зовут Костей, и учится он на инженера не то в политехническом, не то в технологическом... 

Ну и что же? спросил Андрей, чувствуя, как у него отливает кровь от лица и сжимается сердце. 

Позавчера Костя Рясный познакомился с Елей. Они же по соседству живут. Не знаю, как там получилось: не то Еля прибежала зачем-то к Рясным, не то этот городской кавалер зашел к Солодовым. 

Искоса глянув на Андрея, Виктор проговорил быстро и грубо: 

Дурак ты, Андрюшка, последний дурак. Понятно? Сейчас Елька с Костей в больничном саду гуляют. Взялись за ручки и прохаживаются по дорожке. Я их видел, когда шел к тебе. 

Откусывая и выплевывая конец папиросы, Андрей сказал глухо: 

Что ж... пойдем, полюбуемся... 

И пока они шли по окраине села, Андрей с тупой болью вспоминал все, что было связано с Елей: первую встречу в школе, прогулку в лесу, подаренный Елей ландыш... Да, он не нравился ей, этой красивой, избалованной девочке. Разве она могла оценить его глубокую отроческую влюбленность, его полное радости и робости чувство, если все вокруг искали ее расположения, преклонялись перед ней, уверяли ее в том, что лучше ее нет никого на свете? 

— Вот они,—мотнул головой Виктор,— имею честь представить. 

Андрей и сам увидел их высокого юношу в длинной шинели с барашковым воротником и Елю. Еля была по плечо своему спутнику. Одетая в синее пальто и серую вязаную шапочку, она шла по снеговой дорожке, весело улыбаясь, размахивая шарфиком, поскрипывая сапожками с короткими голенищами, над которыми виднелись обтянутые светлыми чулками колени. Должно быть, незнакомый Андрею студент рассказывал Еле что-то смешное, потому что она звонко смеялась, отмахивалась шарфиком, и все ее лицо с ярким румянцем во всю щеку, с чуть удлиненным ртом и ясными глазами сияло молодой радостью и торжеством. 

Видал? коротко бросил Виктор. 

Пойдем к ним, сквозь зубы сказал Андрей. 

Тень высокого забора скрывала товарищей, и Еля не сразу увидела их, хотя прошла совсем близко, потряхивая вплетенным в косу лиловым бантом. 

Не дожидаясь Виктора, Андрей пошел следом и, когда Еля обернулась, сказал отрывисто: 

Здравствуйте. Я, кажется, помешал? 

Незнакомый студент посмотрел на него, удивленно подняв бровь, а Еля густо покраснела, затеребила шарфик. 

Нет, зачем же? Вы не помешали. Знакомьтесь. 

— Спасибо, но, по-моему, я все же помешал вам, загораживая дорогу, сказал Андрей. 

Да нет, что вы, смутилась девочка, мы гуляли, и Костя рассказывал... 

— Мне безразлично, что вам рассказывал Костя, грубо перебил Андрей, мне на это наплевать. Я знаю только одно: если люди мне мешают, я честно говорю им об этом... 

Круто повернувшись и не обращая никакого внимания на Виктора, Андрей зашагал прочь. Любовь и ненависть боролись в нем, он шел все быстрее, не оглядываясь, и ему казалось, что теперь он перестанет жить, потому что самое дорогое в его жизни ушло безвозвратно... 

С этого вечера Андрей стал избегать Ели. Хотя Виктор сказал ему, что Еля плакала от незаслуженной обиды, что она не встречалась больше с Костей и тот уехал из Пустополья, не понимая, что произошло,Андрей только рукой махнул: 

Пожалуйста, не напоминай мне о Еле, хватит... 

До изнеможения сидел он над книгами, носил воду, рубил дрова, рисовал Тае цветы для вышивки, а после обеда запирался в «кабинете природоведения» и работал до глубокой ночи. Чем дальше шло время, тем более отчетливо обнаруживался в Андрее перелом от отрочества к юности: голос его окреп, слегка огрубел, движения стали тверже. Самое же главное, то, что занимало теперь Андрея, были мысли о жизни, и эти мысли, пугающие его своей значительностью, овладевали им все чаще. 

«Зачем человек живет? думал он, шагая по «кабинету» и торопливо, чтоб не застал Фаддей Зотович, куря папиросу. Зачем жили мой прадед, дед, наш мерин Бой, которого отец продал на ярмарке, собака Кузя? Зачем живут тополи и черешни в нашем саду, инфузории, бациллы? Зачем живу я?» Он пытался ответить на эти вопросы, но ни книги, ни Фаддей Зотович, ни микроскоп, под которым шевелился, двигался, мерцал таинственный мир мельчайших существ, не могли объяснить Андрею, зачем он живет и что является целью человеческой жизни. 

«Не может быть, чтоб человек жил просто так, без цели, как живут крапива или веслоногий рачок,— думал Андрей,— в отличие от рачка у человека есть разум, значит, он может и должен знать цель своей жизни». 

Когда Андрей рассказал Фаддею Зотовичу о своих мыслях и попросил объяснить, зачем живет человек, старик почесал затылок, выколотил трубочку-носогрейку и проворчал: 

— Рановато тебя стала тревожить эта штука. Твое дело учиться, играть в снежки, закалять тело. А придет время, ты сам попробуешь разобраться во всем. 

Но вы-то разобрались? поднял глаза Андрей. 

— Ишь ты, чего захотел! — усмехнулся учитель.—До этого надо доходить своим умом, это тебе не таблица умножения. 

И, посерьезнев, заговорил тихо: 

5