Над этим вопросом, молодой человек, люди бились веками. Одни говорили, что наше счастье в наслаждении, другие в служениии ближнему, третьи в свободе, четвертые в любви, пятые в труде. Я же, грешным делом, пришел к выводу, что человеку нужны и труд, и любовь, и свобода, и наслаждение, словом, все доброе, что человек может получить на земле. 

А что для этого надо делать? спросил Андрей. 

Фаддей Зотович погладил ладонью небритую щеку, вздохнул: 

Ох, братец, делать надо немало. Прежде всего надо с человека стянуть грязную ветошь и надеть на него чистую одежду. Надо избавить душу человеческую от подлости, от зависти, лжи, лени. Надо разбить на человеке скорлупу эгоизма, а то он, этакий себялюбец, уверен в том, что его персона центр вселенной. Надо, юный мой мыслитель, приучить нравственно изуродованного, покалеченного человека к мысли о том, что не только он, а все люди одинаково хотят жить, работать, любить. Ты думаешь это легко, так себе, ерунда? Дескать, раз два, и обновленный человек выскочил из купели с ангельскими крыльями? Нет, дорогой мой философ, тут перед нами, вернее, не перед нами, а перед тобой, потому что я уже поглядываю на кладбищенскую дорогу,— долгий, мучительный, полный крови, страданий и сомнений процесс... 

Старик обнял костлявыми руками колено, посмотрел на Андрея, закачался на табурете. 

— Вот подрастешь немного, познакомься с тем, что пишет Ленин. Не читал? А ты почитай. Любопытно пишет, остро, беспощадно. Для него, братец ты мой, путь к счастью людскому ясен, и нет у него ни сомнений, ни колебаний: надо, говорит, идти вперед... 

6 

HALP 

После разговора с Фаддеем Зотовичем Андрей взял в школе брошюру Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский». Весь вечер, уклоняясь от настойчивых расспросов Таи, он читал эту брошюру, пытался понять ее, но понял только одно: что Ленин зло развенчивает «начетчика», «чернильного кули» Каутского, называет его «сикофантом буржуазии» и предателем. 

Что такое сикофант? спросил Андрей у Марины. 

Та подняла голову от тетрадей. 

Не знаю. Откуда ты взял это слово? 

— В книжке попалось,— неохотно объяснил Андрей. 

На следующий день он вернул брошюру в библиотеку и решил, что ему действительно рано читать серьезные книги. Однако даже это глубоко научное, еще не понятое Андреем произведение Ленина произвело на него хотя и смутное, но незабываемое впечатление: он почувствовал ум, силу, неотразимую ленинскую убежденность и подумал: «Фаддей Зотович прав Ленин знает, куда надо идти...» 

Классные занятия Андрей посещал аккуратно, не пропускал ни одного урока. Когда сидевшие с ним на задней парте Павел Юрасов и Гошка Комаров начинали дурачиться, мешали слушать, он незаметными толчками останавливал друзей, а на перемене говорил с досадой: 

— Бросьте вы, честное слово! Из-за вас придется переходить на другую парту, ведете себя, как сосунки... 

Тем не менее Андрей умел буйствовать: заводил драки в школьном дворе, затрагивал девчонок, самозабвенно играл в футбол и не раз, к ужасу Марины и Таи, возвращался домой с разбитым носом или с багровым кровоподтеком на скуле. 

Как-то в самый разгар футбольного состязания, когда мокрый от пота Андрей бегал 

кой 

за мячом по двору, его отозвала Клава Комарова. 

Чего тебе? спросил Андрей, подхватив горсть набухшего, влажного снега и слизывая его с ладони. 

Очень умно! покачала головой Клава.—Весь потный, а снег лижешь... 

— Ты меня не учи,— огрызнулся Андрей,— говори, зачем звала. 

Египетские клавины глаза стали совсем узкими щелками. 

Давай отойдем к дровам, чтоб никто не слышал. 

Скрытая от взоров мальчишек высокими штабелями дров, Клава стащила правую рукавичку, слегка коснулась руки Андрея теплой ладонью. 

Приходи сегодня вечером к Любе. 

Зачем? поднял глаза Андрей. 

У нее девочки соберутся и ребята. 

Какие девочки? 

- Еля... 

Губы Андрея дрогнули. 

- Еля? 

- Да. 

Андрей ковырнул пальцем белую кору березового бревна. 

Это что ж... Еля просила, чтоб я пришел? 

Еля, конечно. Но не только она. 

Кто же еще? 

Клава зажмурилась, засмеялась тихонько: Я, например... 

Ты?! удивился Андрей. Зачем это я тебе понадобился? 

Белая шерстяная рукавичка взметнулась перед щекой Андрея. 

Просто так, низачем... Соскучилась по тебе, промурлыкала Клава. 

Перед вечером Андрей стал приводить себя в порядок: сбегал в парикмахерскую, подрезал свой непокорный чуб, намыленной щеткой отмыл жесткие, обветренные руки, начистил кремом и до блеска натер суконсапоги. Тая заметила необычную суетливость Андрея и спросила хитровато: 

Ты в «кабинет природоведения», Андрюша? 

Да, в «кабинет», кивнул Андрей. 

Для кого же ты так наряжаешься? Для лягушек? 

Отстань! досадливо бросил Андрей. Сама ты лягушка. 

Из дому он вышел в сумерках. Над крышами вставала оранжевая, тусклая, неясно очерченная луна. Еще держался легкий февральский морозец, тонкая корка льда лопалась под ногами, трещала, но тяжелый снег оседал, темнел незаметно, от него шел свежий, проникающий глубоко в грудь запах земли и талой воды. Андрей шел по тропинке вдоль забора, старательно, чтобы не испачкать сапоги, обходил чуть стянутые ледком лужи, и на душе у него было легко и радостно. Он подумал было, что это ощущение беззаботной и легкой радости связано с тем, что он увидит Елю, но тотчас же вспомнил сцену в больничном саду и помрачнел. 

Чувство ревности Андрей испытывал впервые в жизни. Он не мог понять, что с ним творится, и еще больше растравлял себя, в сотый раз представляя, как Еля, размахивая шарфиком, шла по снежной аллее, румяная, оживленная, и рядом с ней шел милый, высокий юноша Костя Рясный. Представляя это, Андрей как будто вновь видел каждую мелочь: сбитое дятлами крошево древесины на снегу, темную тень забора, розовое мерцание наледи на кривых ветвях старых яблонь. Самое же главное он снова и снова видел то торжественное, живое и светлое выражение, которое сияло на румяном лице Ели и казалось Андрею наиболее обидным и оскорбительным. «Когда минувшей весной она говорила там, в лесу, со мной, у нее было совсем другое лицо,-с болью и яростью подумал Андрей,-там у нее не было таких ясных глаз, такой улыбки, там ничего этого не было...» 

На секунду Андрею захотелось вернуться, чтоб не видеть Ели, он даже приостановился на перекрестке, но его бросило в жар, и он зашагал еще быстрее. Не видеть Ели, не слышать ее голоса, не говорить с ней он уже не мог: это было выше его сил. 

С бьющимся сердцем отворил он окрашенную желтой охрой дверь домика над левадами, в котором жили Бутырины, раздевался