Как видите, задач оказалось немало. 

И вот наконец, поблескивая под лучами солнца, первый опытный самолет со стреловидными крыльями плавно выкатился на бетонированную дорожку аэродрома. 

Струминский стоял рядом с Лавочкиным. Пилот защелкнул замок на фонаре, и машина рванулась в воздух. Она уверенно набирала высоту. Нет, она не разбилась при взлете! Самолет отлично вел себя в воздухе и приземлился без всяких происшествий. 

Успех опытной машины разом рассеял все недоверие, которое еще существовало в отношении стреловидных крыльев. На заводах, руководимых конструкторами А. И. Микояном и А. С. Яковлевым, были созданы новые, стреловидные боевые машины, являющиеся гордостью нашей авиации. Начал строить новый самолет и Семен Алексеевич Лавочкин. Если прежде конструкторов сдерживала некоторая боязнь неизведанного, то теперь они действовали смело. И чтобы выиграть скорость, стреловидность увеличили еще на 10 градусов. 

Но даже такие небольшие изменения в конструкции самолета требовали глубоких исследований, внимания, осторожности, и первые пробные полеты не всегда заканчивались благополучно для летчиков. 

...В Москве наступили холода, пошел снег. Дальнейшие испытания Лавочкин перенес на юг, на берег Черного моря. Решено было попробовать выжать из двигателя предельную скорость пойти, как говорят на Западе, на преодоление «звукового барьера». На приборной доске установили новый прибор махметр. 

Дело в том, что самолеты, обладающие большими скоростями, оснащены двумя специальными приборами: указателем действительной скорости и махметром — прибором, отмечающим соотношение между действительной скоростью самолета и скоростью распространения звука в данной среде. Это соотношение принято считать числом Маха (названное по имени австрийского физика автора некоторых работ в области баллистики и аэродинамики больших скоростей). 

Итак, все было готово к решающему полету. Летчик-испытатель полковник И. Е. Федоров без 

На старте. 

Фото Т. Мельника. 

колебания вывел самолет на бетонированную дорожку, сделал прощальный круг над аэродромом и исчез в голубом небе. 

Турбина работала на полных оборотах. Приборы показывали высоту 10 тысяч метров. Светлосерым пятном за сплошной пеленою облачности где-то далеко внизу лежала земля. Она звучала в наушниках знакомым бодрящим голосом Лавочкина. 

Федоров бережно положил машину на крыло и затем плавно перевел ее в пике. Нет, это не было обычным глубоким пикированием, скорее самолет по наклонной пошел вниз, но стрелка на махметре медленно поползла вверх, слегка задержалась у единицы и, миновав ее, чуть двинулась на второй круг. Дело было сделано. Федоров так же плавно стал оттягивать ручку на себя и без всяких помех вывел машину из пикирования. 

Четыре тысячи метров. Он стащил с лица кислородную маску. Теперь уже можно было идти на посадку. Историческое событие преодоление «звукового барьера» произошло до обидного буднично. 

Вот и знакомый квадрат аэродрома. Самолет делает «коробочку». Колеса касаются бетона... 

К самолету бегут люди. Впереди всех высокий и полный Лавочкин. Федорова обнимают, целуют. Рубикон перейден! 

В Москву полетело радостное сообщение. А из Москвы на берег Черного моря уже спешила встречная новость: почти одновременно с машиной Лавочкина «звуковой барьер» преодолел и самолет, построенный конструктором А. И. Микояном. А еще через несколько дней друзья поздравляли конструктора А. С. Яковлева. 

Так было покончено со «звуковым барьером». Так у нас стали рождаться все новые и новые машины, одна совершеннее другой, причем скорость росла скачками, нарастая сразу по 200, 300 километров. 

На опытных заводских аэродромах исследовались качества новых машин, испытывались их маневренность и устойчивость, в конструкцию вносились последние коррективы. Готовились экземпляры самолетов, пригодные для серийного выпуска. Но и тут, когда основная проблема была уже решена, не все проходило гладко. Конструкторы еще продолжали сталкиваться с трудностями... 

Мы расскажем об одном случае, происшедшем у Лавочкина. 

Во время испытаний на высоте при определенном режиме корпус самолета вдруг начинал вибрировать. Федоров легко прекращал вибрирование, меняя режим полета. 

Ничего страшного, успокаивал он главного конструктора, любой летчик свободно справится. 

Лавочкина не убеждала подобная аргументация. Но как ни бились над поисками причин, поиски не увенчивались успехом. Трудно разобраться, почему в определенных условиях, только в этих и никаких других, вдруг начинается опасная вибрация. 

Полеты продолжались. Но теперь Федоров никак не мог восстановить это явление. Только изредка удавалось ему ввести самолет в режим вибрации. Потом он все-таки наловчился. Дни шли за днями. Уже было совершено свыше 40 полетов, а причины вибрации попрежнему оставались загадкой. Наконец Лавочкин пошел на последнюю меру: он распорядился укрепить на пилотской ручке специальный прибор, фиксирующий действия летчика. 

...Только что село солнце. Как бы нехотя опускался летний вечер. Федоров улетел. Прошел час, потом второй... Прошло четыре часа, а самолет не возвращался обратно. Тревожно, нехорошо было на душе у Лавочкина. Из одного подмосковного района сообщили, что несколько часов назад видели беспорядочно пикирующий реактивный самолет, который скрылся за лесом. Тотчас же в предполагаемый район катастрофы отправили заводскую машину. Лавочкин остался на заводе, чтобы с рассветом выехать на место. Но около полуночи в кабинете зазвонил телефон. Голос в трубке был слабым и далеким как будто говорили с другого конца земли. У Лавочкина от волнения даже стиснуло в горле: это был голос Федорова. 

Цел. Машина тоже цела. Почти. Остальное не для телефона. Словом, выезжаю. 

Они договорились встретиться ночью, в любом часу, в городе, на квартире у конструктора. 

В просторной гостиной собрались инженеры. Томительно тянулись часы ожидания. Лавочкин прислушивался к каждому шороху на лестнице и несколько раз бегал к двери. Перед самым рассветом в комнату ввалился Федоров. 

Так, сказал он, потом помолчал и добавил:- Дело! 

А дело было вот как. Совершенно неожиданно, совсем при ином режиме, чем обычно, самолет 

затрясло. Сильно. Угрожающе сильно. Все попытки вывести машину из вибрации закончились ничем. И человек растерялся от ощущения своей беспомощности. Зачем-то, очевидно, чтобы сбить скорость, он выпустил шасси. Положение резко ухудшилось. Раздался глухой треск самолет стало ломать. Теперь он беспорядочно вихлял в воздухе, припадая то на правое, то на левое крыло. 

Нужно было прыгать. Немедленно. От волнения Федоров забыл, что можно нажать рычаг и патрон, находящийся под ним, «выстрелит» его вместе с сиденьем наружу. Он не подумал об этом. Стараясь удержать равновесие, Федоров выпрямился в кабине и скинул фонарь. Подтянувшись на локтях, он спиною к воздушной струе вылез наружу и, обхватив обеими руками фюзеляж, стал медленно сползать к хвосту. Его могло переломить надвое потоком встречного воздуха, его могло разнести в куски ударом о хвостовое оперение, но эта мысль не пришла ему в голову. Оттолкнувшись всем телом, он сорвался вниз. Над головою мелькнул хвост последний признак самолета. С шумом раскрылся парашют, и в душе сразу же улеглось волнение. Жив! 

Утром вместе с Федоровым конструкторы прибыли на место аварии. Разумеется, Федоров явно преувеличивал, докладывая по телефону, что самолет цел. Правда, он счел необходимым прибавить слово «почти», и это «почти» было полно глубокого смысла. Но уцелело главное приборы и записи, которые они произвели. 

Прибор, установленный на ручке управления, зарегистрировал причину гибели машины. Лавочкин устранил ее, прибавив по килограмму груза на кончики оперения. 

...«Звуковой барьер», «число Маха» для советских конструкторов эти проблемы стали уже далеким, позавчерашним днем. Сейчас их волнует другое. Сейчас, когда скорости измеряются «махами», перед конструкторами встают «температурные трудности». На больших скоростях уплотненный воздух напоминает твердое тело. Движущийся самолет раздвигает воздушную стену, как резец раздвигает металл. И словно красная стружка, раскален перед ним воздух. При скорости свыше 2500 километров температура фюзеляжа и крыльев поднимается до 250 градусов. Это только одна проблема, а сколько их еще! 

Жизнь движется вперед. Поиски продолжаются...