седуем с главным инженером Син Мен Хуном и слушаем его рассказ о том, как был отремонтирован здесь первый паровоз. Представьте себе, что в вашем распоряжении вода и электроэнергия. Только. И вам надо вдохнуть жизнь в мертвые паровозы. Подъемные краны выведены из строя, не хватает самого необходимого инструмента. Запасных частей к паровозам тоже, конечно, нет. Из трех разбитых машин надо собрать одну. И на это вам дано 16 дней. 

Первый паровоз Вонсана, рассказывает товарищ Син, был отремонтирован вопреки всяким представлениям о том, что такое разбомбленный завод. Паровоз был готов на пятнадцатый день. Потом это случалось не раз. 

Они хорошо здесь начали, замечает товарищ Чо. 

Начали-то мы, положим, еще у Пэктусана, возражает инженер. 

Пэкту по-русски значит «белая голова». Белая не только и не столько от снега, сколько от пемзы. Мне привелось там побывать однажды, лет десять назад, и говорить со стариками, помнящими русских путешественников Стрельбицкого и Гарина, которые подробно описали этот край, долгое время считавшийся загадочным. Слышал ли об этом инженер? Син Мен Хун улыбается. Наивный вопрос! Многие корейцы русский язык изучали по Гарину. Син Мен Хун сам часто листает гаринские дневники. И сейчас он показывает то место, которое мы ищем: «Смотришь на эту белую гору, на иззубренные, как башни, как старинные замки, вершины кратера. Смотришь туда, вглубь его, где этот безмятежный изумруд озера, где так тихо, так уютно, где все повороты в черных стенах, точно улицы заколдованного города с его дворцами и башнями...» 

— Это Пэктусан — святое для каждого корейского патриота место. Здесь Ким Ир Сен создавал первые партизанские отряды, сплачивая силы народа для борьбы с японскими оккупантами. 

— Как же вы работали там, на Пэктусане? 

Очень просто, отвечает инженер. Нам доставляли паровозы, поврежденные в прифронтовой полосе, мы их ремонтировали и снова отправляли на фронт. 

Мы были так увлечены беседой, что не заметили, как в комнате инженера собрался народ. Здесь были рабочие машинисты, кузнецы, монтажники, кочегары. Люди, пришедшие из цехов, казались усталыми, и разговор сначала не клеился. 

- Какой день здесь, в Вонсане, особенно запомнился каждому из вас? 

И вдруг все оживились. Парень, черный от угольной пыли, сказал: 

День, когда родилась в Вонсане моя дочь... 

Это было так неожиданно, что все заулыбались, и Чен Нам Су так звали этого кочегара-тоже улыбнулся. 

Монтажник Ким Хо Рак ответил: 

— Сначала я скажу о самом трудном дне. Это был день, когда мы вернулись с Пэктусана. В Вонсане повсюду был пепел. Здесь, на заводе, пепел, и на месте моего старого дома пепел, повсюду пепел. Я жил с детьми глубоко под землей. Как крот. А недавно 

я переехал в новый дом с теплым каном. Это был хороший день, очень хороший. 

Мастер котельного участка Чон Чан Ге: 

Для меня навсегда лучшим останется тот день, когда в 1945 году я обнял советского солдата. Это был очень счастливый день, товарищ! 

Монтажник Ким Нам Бу: 

Самый важный день в моей жизни еще не наступил. Я его жду. 

Какой же это будет день? 

- Когда я увижу Москву. 

Товарищ Чо молчит во время всего этого разговора. Он, кажется, присматривается к людям. После каждого ответа лицо его светлеет. 

Мы прощаемся с рабочими и покидаем завод. Машина снова мчится по центру города, затем огибает одну высокую гору, другую и по третьей взбирается вверх. На небольшом горном плато старинный помещичий дом. 

— Здесь живет женщина, которую называют матерью двухсот детей. 

На матери — черные брюки и синяя телогрейка, отделанная лисьим мехом. Она подает нам крошечную руку и называет свое имя: Ли Чон Ха. 

Снимаем у порога обувь и проходим в комнату, которая, судя по всему, служила прежним хозяевам спальней. Теперь здесь кабинет. Маленький письменный стол. Шкаф с книгами. На стенах репродукции картин русских классиков, советских художников. Мы находимся в детском доме для детей погибших воинов. Ли Чон Ха его директор. 

Печален рассказ товарища Ли. За время трехлетней войны в Корее пришлось открыть много домов для сирот. Здесь живут дети от четырех до семи лет. Сейчас они на прогулке, поэтому в доме так тихо. 

— Трудно ли? — переспрашивает хрупкая женщина, поправляя потрепанный лисий воротник. Во время войны было трудно. Мы жили в горах. Не здесь, а далеко за городом. 

Машины, перевозившие боеприпасы, попутно доставляли в детский дом драгоценный рис, картофель, масло. Ли Чон Ха получала такой же паек, как осажденные вонсанцы. Но все самое лучшее, что было в стране, получали дети. 

Да, она знает, что в городе ее называют матерью двухсот детей. Это неверно. Во-первых, в доме не 200, а 151 ребенок, и работает она не одна. Есть большой коллектив воспитателей. 

Слышали ли вы что-нибудь о тайфунах, рожденных северными муссонами? Если нет, то вы ничего не знаете о корейском климате. Не успели мы выйти из бывшего помещичьего дома, как столкнулись с этим самым тайфуном. Днем в городе вдруг стало темно. Безоблачное и мирное небо, внезапно потеряв все свои яркие краски, покрылось черными тучами. Там и тут поднялись песчаные смерчи, запенилось, заревело Японское море. Порывы сухого, могучего ветра валят вас с ног или, в лучшем случае, направляют вовсе не туда, куда вам надо. Мы едва добрались до нашего дома, где должны были вскоре снова встретиться с товарищем Чо. 

Где-то в приморской части города беспрерывно и тревожно звонит колокол. На острове Тяндэкдо начинает мигать маяк. Самое удивительное люди здесь нисколько не огорчены непогодой. 

— Тайфун над Вонсаном!—слышу я в телефонной трубке веселый голос председателя Народного комитета. 

Но почему вы радуетесь этому, товарищ Чо? В нашем доме вылетели стекла. 

— Вы не знаете? — поражается председатель. Тайфун гонит к Вонсану тучи минтая. 

Вот в чем дело! Косяки рыбы шли к вонсанским берегам, где их с нетерпением ожидали рыбаки. 

Больше двух часов тайфун хозяйничал в городе. Затем ветер, дувший с севера, переменился и вскоре стих вовсе. Снова стало солнечно и спокойно... Жизнь в городе пошла своим чередом. 

У горы Напальсан. 

На Вонсанских верфях. 

Среди развалин поднялись здания новых цехов.