ДНИ, КОТОРЫХ НЕ ЗАБЫТЬ 

Ф. И. ТРУБИЦЫН, 

столяр бывшей фабрики Шмидта 

Я медленно вышел за ворота. Торопиться было некуда и незачем. Неподалеку от проходной стояло еще несколько человек. Их, так же как и меня, только что выгнали из Брестских железнодорожных мастерских. 

Не спеша пошли мы все вместе по Малой Грузинской улице, перебрасываясь скупыми фразами. О чем было говорить? Каждый думал о своем, каждый знал, что вряд ли кто из хозяев захочет нанять на работу организаторов стачки, что впереди длительная безработица, трудная жизнь на случайные заработки. Но удивительное дело! Ни уныния, ни даже растерянности не было среди нас. Случись это год два назад, возможно, мы бы и приуныли, но теперь... 

Готовясь к стачке, мы прошли немалую политическую школу и имели за плечами короткий, но суровый опыт участия в сходках, маевках, распространении листовок... Мы научились ценить силу и сплоченность нашей организации РСДРП и твердо знали: товарищи не оставят нас в беде. 

Так и было. Вскоре меня устроили на работу на фабрику Н. П. Шмидта. 

Поставщик двора его величества значилось на вывеске, украшенной гербом, короной и медалями. 

Обстановка на фабрике Шмидта удивила меня. Здесь не приходилось прятаться по потаенным уголкам, чтобы поговорить «про политику». Обо всем мы говорили вслух, открыто. Часто после работы задерживались на фабрике, и здесь же, среди станков и верстаков, выступал кто-либо из членов Московского или районного комитетов партии, рассказывал обо всем, что делается в России, об усиливающемся рабочем движении, о жестоких мерах, которые предпринимало царское правительство, пытаясь остановить это движение. 

Хозяин нашей фабрики, Николай Павлович Шмидт, сам был революционером, так же как и его сестра Екатерина Павловна. Они собрали на своем предприятии передовых рабочих и очень многое сделали для того, чтобы усилить классовое сознание, повысить нашу грамотность и культуру, научить нас правильно разбираться в сложной политической обстановке того времени. 

Примыкая к большевикам, Николай Павлович принимал самое активное участие в подготовке декабрьского восстания в Москве, не жалел ни денег, ни сил для вооружения рабочих дружин. Здесь, в цехах этой фабрики, впервые услышал я лозунг: «Да здравствует вооруженное восстание!». И здесь же впервые в жизни взял в руки браунинг. 

Оружие нам выдавали только тогда, когда нужно было охранять сходку или митинг. Затем столяр Золин, член фабричного партий

ного комитета, снова отбирал его. Мне рассказали, что вначале, еще до моего прихода на фабрику, револьверы были розданы на хранение дружинникам, пока не произошел один неприятный случай. Однажды в Девятинском переулке городовые остановили столяра нашей фабрики Логинова, стали его обыскивать. Логинов выхватил из кармана маузер и начал стрелять. Кончилось это плохо. Городовые обезоружили Логинова, избили его до полусмерти и учинили допрос: откуда у него револьвер? Следы вели к нашей фабрике. Фабричный комитет и Н. П. Шмидт пережили тревожные дни. После этого случая дружинникам перестали оставлять оружие. 

18 октября еще по дороге на фабрику я почувствовал: что-то случилось. У рабочих, попадавшихся мне навстречу, был суровый и озабоченный вид. Несколько раз я услышал, как произносилась фамилия «Бауман». 

В этот день у нас состоялся митинг. Начальник боевой дружины шмидтовской фабрики М. С. Николаев сообщил, что черносотенцы зверски убили революционера Н. Э. Баумана. Михаил Степанович призывал всех рабочих принять участие в похоронах. После митинга Золин, передавая мне заряженный браунинг и запас патронов, сказал: 

Оружие теперь останется у тебя. Но помни твердо: стрелять из него нужно лишь в самых крайних случаях, на пользу нашему делу, а не во вред ему, как это случилось с Логиновым. 

Похороны Баумана на всю жизнь останутся в моей памяти. От Лефортова до Ваганьковского кладбища провожали мы гроб с его телом, взявшись за руки, составив цепь, чтобы никто не помешал движению катафалка. Мою руку крепко сжимала рука верного моего друга Вани Карасева. Другой рукой я ощущал жесткую ладонь незнакомого мне рабочего. И, как никогда до этих пор, я почувствовал ту силу, которая спаяла нас, рабочих людей... 

В длинном подвальном помещении машинного зала нашей фабрики был устроен тир. После работы дружинники под руководством молодого хозяина учились здесь стрелять. Стреляли мы в листок бумаги, приколотый к стене, но знали, что недалек час, когда нам придется стрелять в бою. 

И час этот пришел. Лозунги «Долой самодержавие!», «Да здравствует вооруженное восстание!» загремели по всей России. 

Плечом к плечу с Ваней Карасевым, с Пашей Ивановым, с Сидоровым, Савельевым, Седовым и другими друкинниками нашего боевого десятка идем мы снимать с постов городовых. Подходим к Горбатому мосту. Сердце неволь

но замирает, рука тянется к карману, к револьверу ведь это первое наше боевое крещение! Мое молодое воображение уже рисует героическую картину: городовой отбивается, выхватывает оружие, завязывается перестрелка... Но это только воображение. На деле все произошло очень просто, даже буднично. Когда мы подоили к городовому, он страшно перепугался и, торопливо отстегивая трясущимися руками шашку, стал слезливым, бабьим голосом бормотать: 

— Возьмите, ребятки, возьмите... Только христа ради меня пожалейте... 

До чего же противен и жалок показался мне этот «верный защитник царя и отечества»! Даже обидно стало за то чувство страха, которое испытывали перед городовыми многие рабочие. Впрочем, с безоружными эти молодцы вели себя иначе нахально и беспощадно. 

В этот день мы разоружили еще двух городовых на Нижней Пресне и на Малой Грузинской, напротив костела. И они не оказали никакого сопротивления. Позже мы встречали этих «храбрецов» переодетыми в штатское платье: полицейскую форму они больше не рисковали надевать. 

Никогда не изгладятся из памяти боевые дни с 7 по 18 декабря 1905 года. Мы строили баррикады, грудью защищали их от казаков, многие товарищи сложили в боях с царскими солдатами свои головы. 

Но Пресня в течение этих десяти дней была в наших, рабочих руках, и мы, не жалея жизни, боролись за нее. Однако что могли сделать наши маузеры и браунинги против казацких винтовок, против царской артиллерии? 

...Мы защищали баррикаду. Старики, женщины, даже дети из соседних домов помогали нам, чем могли. Ведь их мужья, сыновья, отцы были такими же рабочими, как и мы, в одних рядах с нами проливали кровь за свободную жизнь! 

Но вот наши связисты-добровольцы, вездесущие и все знающие мальчишки, прибежали с сообщением, что едут казаки. Мы рассыпались, спрятались за углами, в подворотнях, за тумбами: каждый заранее наметил себе укрытие, из-за которого он будет стрелять. Послышался ритмичный цокот лошадиных копыт... 

Пятьдесят лет прошло с тех пор, но мне кажется, что и сейчас я слышу этот цокот! 

За углом казаки спешились, взяли винтовки на руку и медленно стали приближаться к нашей баррикаде. Вероятно, это продолжалось секунды, но напряжение было такое, что казалось, нет этим секундам ни счета, ни конца. Не знаю, кто сделал первый выстрел. Кто-то из наших. В ответ послышался дружный залп многих винтовок. Я стрелял из-за угла, выпуская из своего браунинга пулю за пулей, целясь, но не зная, попадаю в цель или нет. Рядом раздался крик. Кого-то из товарищей ранило. А может быть. 

Филипп Иванович Трубицын с внучкой Людой. 

Фото О. Кнорринга. 

убило?... Кого? Но рассуждать было некогда: казаки уже лезли на самую баррикаду, и любой ценой нужно было их остановить. С каждой минутой это становилось все труднее: казаков было слишком много, хорошо вооруженных, годами обученных... 

Всё! Пора отходить... Заранее намеченными путями, по проходным дворам, узким проулкам пробираемся мы к себе, на фабрику Шмидта. Взволнованный, со стиснутыми от беспомощной ярости зубами, вошел я в знакомые ворота, украшенные вывеской «Фабрика мебели Шмидта. Поставщик двора его величества». Не знал я тогда, что в последний раз вхожу в эти ворота, в последний раз вижу эту вывеску. 

Стал искать дружка своего, Ваню Карасева. 

— Нет больше Вани,— ответили мне,-геройски погиб, защищая нашу баррикаду. 

Ваня Карасев лежал в конторе, ничем не прикрытый. Молча, опустив головы, стояли над ним товарищи. Нет больше Ивана Карасева! Так вот, оказывается, кто охнул рядом со мной, когда началась перестрелка! 

Последний день восстания. Тяжелые удары сотрясали землю нашей Пресни. То били из пушек семеновцы. Загорелся дом, в котором жила старая хозяйка — В. В. Шмидт, мать Николая Павловича. Загорелась от прямого попадания контора. Горели штабеля леса, сложенные во дворе. Огонь подбирался к фабричному зданию. Оставаться здесь дольше было невозможно. 

Нужно уходить, товарищи! сказал Николаев.— Пойдем к прохоровцам на подмогу. 

Через сад выбрались на улицу. Подошли к Прохоровской мануфактуре. Но и ее корпуса оказались под артиллерийским обстрелом. Рабочие уходили и отсюда. Решили разойтись по двое, по трое и пробираться кто как сможет через Москву-реку в Дорогомилово. 

Перейдя по льду на ту сторону реки, я оглянулся на нашу фабрику. Красными стягами колыхались на ветру огненные языки. Это было пламя революции. 

5