ни служебных тягот, что она одна, без поддержки, в два счета одолела заматеревших губителей колхозного дела, в одну первую весну все перевернула на хуторе и бодрым шагом вывела отстающий колхоз на первое место!... Нет, не так оно было! Лидия Петровна Тамаровская за два первых года своей агрономической службы только и успела навести порядок, что на земле, но победы над врагами и разорителями колхоза не одержала и бежала с передовой. Ушла в учительницы, тут же, на хуторе... Зачем? А чтобы освободить место другому: может, он появится — старший, смелый, опытный, а она подсобит... И почти год преподавала хуторским ребятам ботанику и химию, вечерами хлопотала в клубе, а ночами, оставшись в пустом доме, плакала, совестясь перед покойным отцом. Рушится дело всей его жизни, а она?... И утрами, спеша через парк на занятия, отводила глаза от памятника отцу, не в силах глянуть в его строгое каменнное лицо... 

Так подошел сентябрь пятьдесят третьего года. По зову партии тысячи горожан двинулись в село. И настал день, когда созрело решение: идти в райком, вновь проситься на землю. Но люди опередили ее. Сошлось в клубе разгневанное собрание, с треском, с грохотом вытряхнуло разгулявшегося председателя из кресла, и тотчас же зашумели женские голоса: 

— Тамаровчиху! 

Просим, Лида Петровна! 

- Ох, молодая она еще!.. 

Зато честная!.. 

— Пособим! 

— По-со-бим! — подхватил зал. 

Наутро осунувшаяся за ночь раздумья Петровна вошла в кабинет, открыла ящики стола, велела уборщице выкинуть пустые бутылки и заплесневевший «закус» — трофеи старого председателя — и спросила: 

— Ну как, получится у нас? 

— Наверно, получится,— неуверенно сказала уборщица и ругнулась, глядя на пустые бутылки: — Ох и нашкодили, клятые! 

Да, нашкодили... И ведь никто из них не уехал, все остались на хуторе. И надо было знать, что за спиной у тебя ткут сплетни, что тебя честят и обливают грязью, знать и делать вид, что это тебя не трогает. Но еще трудней было ставить на место своих помощников людей порядочных, не распустившихся. При отце они держались. Человечнейший, внимательный к людской нужде, он был резок, крут, гневен и не прощал никому даже копеечных промахов. Он был портовый грузчик, ни одного дня не ходил в школу и не очень-то придерживался этикета. Он побил, да пребольно побил родного брата, и не в драке, а за упущение в колхозных делах. Стекла дрожали в правлении, когда он разговаривал с виноватыми. Его все любили за справедливость и как же боялись меча этой жесточайшей справедливости! Что ж, и ей так наводить порядок: кричать, стучать кулаками? 

Ей не нужно было учиться честности и справедливости она выросла в суровой семье коммунаров. Отец презирал собственность и лишь на двадцать восьмом году председательства затеял свой дом. И он за всю жизнь 

не взял ни грамма неположенного, Такою и она выросла. Но строгость... Где ей взять строгости? Терпеливо она учила людей порядку... Не курить на собрании, не опаздывать, не разводить «дебатов» до третьих петухов... Что? При отце тоже «дебатировали»? Ну, мало ли что! То было другое время. И не давать поблажки кумам-сватам. Они сидели перед ней, настороженно-сердитые правленцы, соратники отца, люди, которые нянчили ее в дни семейных праздников, и им-то она должна была говорить жестокие слова. И звать в кабинет родного дядю и, сдерживая гнев, сжав под столом кулаки, уговаривать: «Распроклятое вино... Аккуратней, а то выгоню!..» 

В горькие минуты она припоминала: а как руководил отец? Сильный человек, он не очень-то рассчитывал на ум и подсказки помощников. Говаривал про них: «Рукатые хлопцы»,-и, кажется, ни разу не назвал «головатыми». И вот приучил помощников ждать готовую команду. Так что ж, и ей взять все в один кулак? И однажды не сдержалась, выпрямилась, рослая, гневная. «До каких пор это будет? Ты бросишь водку, несчастный пьянюга? А ты перестанешь тянуть колхозное? Выбрали бабу и радуетесь? А что вы мне говорили? Командуй поотцовски? Так вот вам по-отцовски: этого снять, этого оштрафовать, этому неделю сроку...» 

Потом ночью казнилась, тревожилась и нарочно пораньше выехала глянуть на людей. Что они? Понравилось им, что председательша показала коготки? 

Подошел дед Верещака, старейший коммунар, расправил усы, поднял крупный кулак: 

— Вот так их возьми, Петровна! Поняла? А то ты слабенько. 

— Я слабенько? 

Народ строгость любит,солидно сказал Верещака и добавил, словно поправляя самого себя: Не грубость, а строгость. 

Нет, она все-таки не стала копировать отца, да и вряд ли бы это получилось... Начала по-другому. Как? А вот так. «Ты бригадир, так будь ласка, дружок, командуй... Без тебя я соломинки не трону в твоей бригаде. Ты звеньевая, так будь хозяйкой, дорогая, не ожидай бригадирского стука в окошко, сама иди за нарядом, думай над землей». 

Э, куда легче приучить людей к повиновению, чем к самостоятельности! Отец, бывало, выходил к людям с готовым планом, зачитывал его, спрашивал: «Суперечь нема?» И «суперечь», как правило, не случалось. Она вышла к людям посоветоваться: давайте думать вместе. Были смешки, улыбочки: «Еще новости — планировать в звене. Зачем правление, агрономы?» Но она была настойчива, и впервые план и смета были сверстаны по заявкам звеньев, бригад, садоводов, огородников, доярок, свинарок, и уже с этой сообща обдуманной цифрой она вышла к собранию. И нормы — острейший вопрос, задевающий всех за живое, нормы, которые обычно творились авторитетом Петра Степановича и лишь «оформлялись через демократию», нормы впервые пересматривались в звеньях, бригадах. Там спорили, а потом сообща утверждали. И так родились новые, жесткие правила распорядка и новый порядок оплаты: вто

рой год колхозники получают деньги на трудодень ежемесячно... 

И в этих общих думах смелеют, поднимают голову помощники: и бригадиры Григорий Семика, и Илья Клименко, и животновод Степан Глухович, и звеньевые... Оттесняя косных, неграмотных, распустившихся, подбирается вокруг председателя новый актив. Она перечисляет их, верных помощников, единомышленников: Раиса Мешкова, Мария Притыка, Зоя Панара, Анна Глухович, Вера Кузнецова, Агафья Онищенко, Наталья Кравченко, Никон Гриценко, Анна Дудик. И все беспокоится: 

А деда Кульбашного записали? А деда Черного? А Ковалева? А Рыбакова? А Слюсаря? А Василия Фемику? Ну, как же, механик, светлая голова... 

Но как вести колхоз? По чему равняться? Было так: колхозники ценят свою артель по тому, что они от нее получают, а районная власть — по тому, как колхоз проводит кампании. Не было другой мерки. Но вот она появилась, другая мерка, новый счет на сто гектаров земли, счет строгий, неласковый, и с ним-то и столкнула молодого председателя жизнь. 

Первый год был тяжелый. Приазовье издавна суховейный край, а тут засуха разъярилась так, словно бы хотела испытать новичков, явившихся в колхозы. Выгорели хлеба. И зеленя не радовали: снова пшеницу бросили в сухую, глыбистую землю, слабые росточки еле показывались из окаменевших глыб. Колхоз выдал на трудодень меньше хлеба, чем в прошлом году, и на будущее как будто не намечалось просвета... И тут Лидия Тамаровская услыхала за спиной едкое словцо: «неразворотлива». Она неразворотлива? Она? Да не она ли,-благо, что, кроме заботы о сыне, нет других семейных занятий,-не она ли все минуты, все думы отдавала колхозу? И есть результат! В первый год ее хозяйствования, трудный год, колхоз получил со ста гектаров земли втрое больше молока и мяса, чем получал в лучшие годы при жизни отца... За что же на нее косятся? Вдвое меньше выдала денег, чем выдавал отец в сорок седьмом году? Но почему? Ах, вот оно что... Деньги! Деньги текли при отце густой струей. Но откуда? Хозяйство-то было слабее! Второй послевоенный год... И молока, и мяса, и шерсти, и зерна — всего получили меньше, а денег? Денег больше! 

Осторожно, боясь оскорбить память отца, она прикинула... Двухмиллионный доход, а из них более полутора миллионов рублей с рынка... За что? Ага, пользуясь тем, что была засуха, двинули фураж и запасное зерно на базар... Двинули и озолотились. Так не этого ли и от нее ждут люди? 

Она прислушалась. Заходили всякие советчики. Кто с делом. А кто явится, потупит глаза и словно бы невзначай уронит: вон, кукурузу сеют на севере, видно, там недохватка семян,-не толкнуть ли нам, Петровна, фуражную кукурузу в Вологду по базарной цене? А свиней? Свиней распродать, до октября далеко, план по хвостам натянем... И к чему кормить столько скота? А то, может, в Донбасс кинем машину, торганем? И что ты бьешься, Петровна, с этим шифером, лесом, труба

Памятник Петру Степановичу Тамаровскому. 

ми?.. Ездишь в район, в крайкогда выпросишь? А ты двинь-ка бочонок вина, есть же ловкие люди. Эх, если б ты поразворотливей!.. 

Соблазны, соблазны... И близкие помощники и они привычно поглядывали на легкий путь базарных удач... Что там удои, когда еще они дадут доход? А тут одна ловкая операция и живая копейка! Она спокойно, не жалея терпения, объясняла: базарными фокусами страну не накормишь... И не прибавится добра в государстве, если мы ловко торганем кукурузой... Не та сейчас мерка! Со ста гектаров взять больше! А воротившись домой, раскрывала дела отца, его грамоты, дипломы, речи — задумывалась. Как бы ты поступил, батько? Ну, конечно же, не спекулятивным рублем ты построил колхоз. Двигал вперед и урожаи, и удои, вводил новшества. Так почему же в трудные годы и ты не брезговал фокусами? И как это уживалось в тебе: большевистская прямота и купеческая изворотливость? «Старой формации» председатель? Ну, так что ж, и ей — молодой, председателю «новой формации», агроному,- и ей учиться нагонять рубль на гривенник? 

Нет, наверное, был бы жив Петр Тамаровский и он бы, почуяв зов времени, повернул колхоз на главную дорогу, повернул бы так, как он, пользуясь двадцатисемилетним авторитетом, умел это делать,-круто, резко. Но у нее-то не было этого авторитета. А соблазны сбивали людей с толку. И все-таки она выдержала! Сказался характер, сказалось и то, что она была не одна. Окреп

П.С.Тамаровский 

K-1890,-1V-1946,