Смешение типов с масками раздваивает и лучшую из показанных в наступившем сезоне пьес—„Яд“ Луначарского. Прекрасно сделан в этой пьесе тип большевика Шурупова, но Мельхиор и все его окружение взяты неизбежно в плане масок. Окружение могло быть типизировано, но это вынуло бы фигуру Мельхиора из пьесы, и Мельхиор увел типы за собой в театр масок. Некоторый схематизм фигур Валерия и комсомольцев обгоняется желанием автора типизировать их и невозможностью сделать это. На сцене
в трактовке драмтеатра смешение типов с масками чувствовалось особенно болезненно.
Таким образом лозунг „назад к Остров скому“ в смысле создания полнокровного театра современности уводит нас еще дальше, за Островского, к театру масок, который нужно строить как самостоятельную театральную форму параллельно с театром типов и даже в лабораторную помощь ему.
Сергей Городецкий.
О ДОЗАХ ТЕАТРАЛЬНОГО ЯДА.
Интересную пьесу А. В. Луначарского „Яд“ я видел и в Ленинграде, и в Москве. Можно, предаваясь философским размышлениям, спросить себя, что такое, вообще, яд? Нет абсолютной вредности, как нет абсолютной безвредности. Все зависит от дозы. Искусство здоровой жизни и здоровое искусство сродни искусству аптекаря.
В частности о театральных ядах. Ядом, отравлявшим театр, было безначалие, отсутствие организующего центра. Но ядом может стать и режиссерское усердие, переростающее свою естественную функцию. А. В. Луначарскому пришлось испытать, как мне кажется, оба сорта яда—некоторый избыток режиссерского индифферентизма в Москве, и большой переизбыток режиссерского усердия в Ленинграде.
По мысли и в основе своей, московская постановка в театре „Комедия гораздо вернее и правильнее, чем ленинградская. Автор написал не „идею в маске , а человека в маске, вообще, людей сегодняшней Москвы. В этом и заключается особенное право пьесы на внимание. В Московском театре так пьеса и поставлена—близко к жизни, просто, очень правдиво. В Ленинграде эпиграфом постановки можно было бы взять стих в свое время известной поэтессы Юлии Жадовской. Капля яду на остром жале красоты...
О, сколько в Ленинграде наружной ядовитой красивости. Помещение, где происходит фашистский заговор и куда стекаются люди дня, согласно „кубистическому монтажу напоминает не то кабарэ, не то общую каюту атлантического парохода; это особенно курьезно видеть.
Все это переносит вас из реальной Москвы и жизни, для изображения которой автор потратил столько усилий,—в „Атлантиду Бенуа — куда из горных сфер, должно быть —- доносится очаровательная музыка оркестра.
Я ждал еще для окончательного торжества реализма, хора серафимов, с голенькими ножками (тут бы очень подошли воспитанницы театральной школы), но этого не последовало.
Главный заговорщик, строитель заговора, Мельхиор Полуда, в интерасах конспирации, очевидно, одет в необыкновенное серо-голубое, с крупной клеткой пальто. Раз увидев такое пальто, никогда уже больше его не забудешь.
Каков костюм быта — таковым же кажется и актерское изображение. Можно ли поверить в Соню Мармеладову или Катюшу Маслову, одетую как певичка из „Фоли-Бусржер ? Вспомните, „драдедамовый“ платок, в которой заворачивается Соня Мермеладова, вернувшись с панели, вся ее психология. Вся ее душа, униженной и оскорбленной, в этом „драдедамовом“ платке. Девушка из пьесы „Яд“ из той же породы—пьяная, веселая жизнь, среди гнили, а на дне души живая искра хорошего человека... Но эти „dessous , этот красный бант на коротеньком платьице бэбэ, и этот пеньюар, в котором она бегает по Москве (в интересах конспирации?)—все это в корне разрушает представление о гулящей, но не совсем погибшей московской девушке.
Фантастическая расцветка, несбыточность, купол Страстного Монастыря, походит на мачты броненосца, и жилища без