МУЗЫКА
„МЫ“ и „ОНИ“
Думается, отчего это так? Сколько в Москве всяких концертов, симфонических, оркестровых вечеров, общедоступных утренников, дневных концертов для детей, на которые очень охотно ходят и взрослые. Концерты Персимфанса — первого симфонического ансамбля! Симфонические концерты Академического Большого театра! Симфонические концерты «Театра Революции»! Симфонические концерты детской организации! Случайные концерты! Сколько настоящей, хорошей инструментальной музыки! А рабочей публики на этих концертах никогда и нигде не видно!
И все от неорганизованности, от равнодушия к культурным задачам массы. Все оттого, что никто не дает себе ясного отчета в том, для кого собственно это общедоступное устраивается. Все от старого предрассудка, что «они все равно ничего не понимают! Им гармоники и балалайки, им куплетисты в пестрых штанах, им чахлые, безголосые певицы, с опереточными и цыганскими романсами! А серьезная музыка — нам»...
И наблюдается такая грустная картина: все концерты проходят мимо рабочего, устраиваются они только в центре и совершенно не приспособлены для пролетарских масс. Наблюдается такой грустный курьез, что в рабоче-крестьянском государстве буржуазные и интеллигентские массы идут в области музыки, искусства своим отдельным путем, а рабочий класс должен получать свое искусство в угаре пивных и трактиров. Зло. Большое зло, и с ним нужно непременно бороться.
Нужны не общедоступные, а рабочие концерты. Нужно устраивать их не в центре — в роскошных храминах Консерватории или Академического театра, — а па месте, в районных театрах. Нужен очень обдуманный подбор материала, нужно вступительное слово, нужна пока не очень сложная и непременно програмная, конкретная — на определенную тему, — музыка. Конечно, если дать сразу длинную. запутанную и отвлечённую симфонию, можно запугать слушателя. Нужно взять то,
что ближе к жизни, что больше отвечает здоровому, неиспорченному чувству рабочего человека.
Возьму один-два примера. Взять увертюру Вагнера — «Риенци». Объяснить, кто был «Риенци». Объяснить, почему увертюра кончается такими торжественными, радостными звуками, хотя Риенци и был казнен. Сказать несколько слов о революции 1848 года. Рассказать, как автор увертюры Вагнер был в рядах революционеров на барикадах. И музыку «Риенциотлично прослушают, а вед это настоящая музыка! Или взять «Стеньку Разина» Глазунова. Прочесть текст этой музыкальной картины, рассказать о Степане Разине, об этом периоде русской жизни, о том, что выражают отдельные места музыки, — и отлично прослушают «Разина», а какая это хорошая, яркая вещь!
Только и можно приобщить рабочего слушателя к музыке осторожным, но твердым путем в направлении к хорошему, к настоящему искусству. Музыка — самое доступное, самое любимое, самое понятное, близкое человеку искусство. И нужно раз навсегда бросить вздорную и оскорбительную для рабочего мысль, что серьезная музыка — для «избранников». Вздор! Просто нет навыка, никогда не слушал человек, вот ему и кажется, что это темно и непонятно. Только кажется!
И потом: нельзя же, чтобы одни шли своим культурным путем, а другие... для других некий московский рабочий журнал предлагает «приделать в рабочих клубах моторы к роялям и приставить человека, умеющего заправлять машину, чтобы она играла, но не мешала беседовать, читать книжки и т. д.
В клубах будет машина, которая не мешает беседовать, в пивных будут голоногие девицы, которые тоже не помешают беседовать, а в консерваториях и Академических театрах будут давать, без всякого живого слова, мудреную музыку, которая рабочему не только помешает беседовать, но и думать...
Где же рабочие услышат настоящую музыку и как они приобщатся к этому искусству?
А. ЦЕНОВСКИЙ
ГОФМАН и ОФФЕНБАХ
Оффенбах и Гофман. Какое причудливое, на первый взгляд, сочетание! Жизнерадостный, искрящийся француз и — мрачный, одержимый дьявольскими навождениями, разочарованный немец.
И все яге, есть нечто общее в их творчестве. Оба они — романтики, с ее характерными национальными оттенками: ослепляющая фан
тастика и реализм, преломленный иронией; рядом с изобретательностью нелепого вымысла — язвительно сверкают правдивые фигуры современников. Оба они связаны реакцией, оба воплотили ее в своих произведениях.
Гофман — представитель той передовой интеллигенции Германии двадцатых годов 19-го века, когда новая хозяйственная систе
„МЫ“ и „ОНИ“
Думается, отчего это так? Сколько в Москве всяких концертов, симфонических, оркестровых вечеров, общедоступных утренников, дневных концертов для детей, на которые очень охотно ходят и взрослые. Концерты Персимфанса — первого симфонического ансамбля! Симфонические концерты Академического Большого театра! Симфонические концерты «Театра Революции»! Симфонические концерты детской организации! Случайные концерты! Сколько настоящей, хорошей инструментальной музыки! А рабочей публики на этих концертах никогда и нигде не видно!
И все от неорганизованности, от равнодушия к культурным задачам массы. Все оттого, что никто не дает себе ясного отчета в том, для кого собственно это общедоступное устраивается. Все от старого предрассудка, что «они все равно ничего не понимают! Им гармоники и балалайки, им куплетисты в пестрых штанах, им чахлые, безголосые певицы, с опереточными и цыганскими романсами! А серьезная музыка — нам»...
И наблюдается такая грустная картина: все концерты проходят мимо рабочего, устраиваются они только в центре и совершенно не приспособлены для пролетарских масс. Наблюдается такой грустный курьез, что в рабоче-крестьянском государстве буржуазные и интеллигентские массы идут в области музыки, искусства своим отдельным путем, а рабочий класс должен получать свое искусство в угаре пивных и трактиров. Зло. Большое зло, и с ним нужно непременно бороться.
Нужны не общедоступные, а рабочие концерты. Нужно устраивать их не в центре — в роскошных храминах Консерватории или Академического театра, — а па месте, в районных театрах. Нужен очень обдуманный подбор материала, нужно вступительное слово, нужна пока не очень сложная и непременно програмная, конкретная — на определенную тему, — музыка. Конечно, если дать сразу длинную. запутанную и отвлечённую симфонию, можно запугать слушателя. Нужно взять то,
что ближе к жизни, что больше отвечает здоровому, неиспорченному чувству рабочего человека.
Возьму один-два примера. Взять увертюру Вагнера — «Риенци». Объяснить, кто был «Риенци». Объяснить, почему увертюра кончается такими торжественными, радостными звуками, хотя Риенци и был казнен. Сказать несколько слов о революции 1848 года. Рассказать, как автор увертюры Вагнер был в рядах революционеров на барикадах. И музыку «Риенциотлично прослушают, а вед это настоящая музыка! Или взять «Стеньку Разина» Глазунова. Прочесть текст этой музыкальной картины, рассказать о Степане Разине, об этом периоде русской жизни, о том, что выражают отдельные места музыки, — и отлично прослушают «Разина», а какая это хорошая, яркая вещь!
Только и можно приобщить рабочего слушателя к музыке осторожным, но твердым путем в направлении к хорошему, к настоящему искусству. Музыка — самое доступное, самое любимое, самое понятное, близкое человеку искусство. И нужно раз навсегда бросить вздорную и оскорбительную для рабочего мысль, что серьезная музыка — для «избранников». Вздор! Просто нет навыка, никогда не слушал человек, вот ему и кажется, что это темно и непонятно. Только кажется!
И потом: нельзя же, чтобы одни шли своим культурным путем, а другие... для других некий московский рабочий журнал предлагает «приделать в рабочих клубах моторы к роялям и приставить человека, умеющего заправлять машину, чтобы она играла, но не мешала беседовать, читать книжки и т. д.
В клубах будет машина, которая не мешает беседовать, в пивных будут голоногие девицы, которые тоже не помешают беседовать, а в консерваториях и Академических театрах будут давать, без всякого живого слова, мудреную музыку, которая рабочему не только помешает беседовать, но и думать...
Где же рабочие услышат настоящую музыку и как они приобщатся к этому искусству?
А. ЦЕНОВСКИЙ
ГОФМАН и ОФФЕНБАХ
Оффенбах и Гофман. Какое причудливое, на первый взгляд, сочетание! Жизнерадостный, искрящийся француз и — мрачный, одержимый дьявольскими навождениями, разочарованный немец.
И все яге, есть нечто общее в их творчестве. Оба они — романтики, с ее характерными национальными оттенками: ослепляющая фан
тастика и реализм, преломленный иронией; рядом с изобретательностью нелепого вымысла — язвительно сверкают правдивые фигуры современников. Оба они связаны реакцией, оба воплотили ее в своих произведениях.
Гофман — представитель той передовой интеллигенции Германии двадцатых годов 19-го века, когда новая хозяйственная систе