ормуздЪ.
Ни алтарей, ни истукановЪ, Ни темныхЪ капищЪ. МірЪ одѣтЪ ВЪ покровы мрака и тумановЪ: боготворите только свѣтЪ.
Владыка свѣта весь вЪ единомЪ— ВЪ борьбѣ со тьмой. И потому Огни зажгите по вершинамЪ: Возненавидьте только тьму.
Ночь третью міра властно правитЪ. Но мудрый жаждетЪ вѣрить дню:
ОнЪ вЪ мірѣ радость солнца славитЪ, ОнЪ поклоняется огню
И, возложивЪ костерЪ на камень, Всю жизнь свою приноситЪ вЪ дарЪ Тебѣ, неугасимый Пламень, Тебѣ, всевидящій ДатарЪ!
Иванъ Бунинъ.
Внизъ по матушкѣ-по-Волгѣ, По широкому раздолью Взбушевалася погода.
Разнеслася вѣсть святая,
Что возстала Русь родная,
Съ ней—Свобода.
Долго-долго въ злой неволѣ Русь искала лучшей доли
Для народа.
За Свободу кровь струилась, Все тяжелѣ становилось
Годъ отъ года.
Погибалъ народъ бездольный, Беззащитный, подневольный,
По темницамъ.
Голодалъ по бѣднымъ селамъ, Изнывалъ подъ произволомъ
По столицамъ.
День насталъ, и Русь вздохнула, Затряслась земля отъ гула,
Задрожала.
И распалися оковы,
И исчезли злыя совы,
Легче стало.
Такъ затянемъ пѣсню, братцы, Какъ душили святотатцы
Русь родную,
Заклеймимъ мы ихъ проклятьемъ И споемъ погибшимъ братьямъ
Пѣснь иную.
Слова витязямъ народа! Вами добыта Свобода
Съ тяжкой болью.
Вамъ отъ насъ поклонъ глубокій — Внизъ по Волгѣ, по широкой,
По раздолью.
А. М. Ѳедоровъ.
МИДАСЪ.
Въ былыя времена наивны люди были, Какъ дѣти малыя. Съ утра и до утра Толпами цезарей привѣтствовать ходили И преданно кричали имъ «ура».
Такъ было въ древности съ народными толпами Въ Европѣ, въ Азіи, повсюду,—гдѣ въ тотъ разъ Народомъ властвовалъ съ ослиными ушами Неограниченный какой-нибудь Мидасъ. Въ тѣ дни была невѣдома Свобода,
Еще не наступалъ вѣкъ вилъ и топора. Среди голоднаго и нищаго народа Была для цезарей счастливая пора.
Они вѣдь къ подданнымъ добры, Мидасы эти! Съ народа нищаго снявъ тощую суму,
Даруютъ милостиво кнутъ, нагайку, плети, Шпицрутены, оковы и тюрьму.
Судьба насмѣшница,—коварная персона,— Печальный имъ готовила удѣлъ:
Проказникъ Фигаро подъ золотой короной Ихъ уши длинныя случайно подсмотрѣлъ. И вотъ... прощай, наивная легенда!
Какой съ тѣхъ поръ себя ни окружалъ Мидасъ разгнѣванный усиленной охраной, Какимъ сатрапамъ власть ни поручалъ,
Какъ угрожающе ни шевелилъ ушами,— Вдали, вблизи,—стоустою толпой
Народъ кричитъ упорно предъ дворцами: — Долой, Мидасъ, долой!
С. Гусевъ-Оренбургскій.
ПРИТЧА О ЧОРТѢ.
Съ великолѣпною ироніей эстета, Который тонко чтитъ изысканный свой даръ, Ко мнѣ явился Чортъ, взялъ за руку Поэта, И вотъ меня повелъ—куда бы?—на пожаръ.
Горѣлъ огромный домъ, пятнадцатиэтажный, Стропила рушились сквозь дымы надо мной. Пожарные, толпой картинной и отважной,
Спасали въ этажахъ людей и хламъ чужой.
И Чортъ промолвилъ мнѣ:—Не трогательно ль это? Поджогъ, конечно, мой, и домъ я строилъ самъ. Но сколько блесковъ здѣсь измѣнчиваго цвѣта, Какъ дымъ молитвенно восходитъ къ Небесамъ!
А тѣ мундирники—что дѣлали предъ этимъ? Сидѣли въ кабакѣ и пили дрянь свою.
Теперь же сколько въ нихъ геройства мы замѣтимъ, Въ самоотверженномъ служеньи бытію!
А вонъ цвѣтникъ тамъ вдовъ, въ нихъ чую благодарность: Погибъ весь бэль-этажъ, тамъ каждый мужъ былъ старъ Но въ ночь да съ мѣрою мы вводимъ свѣтозарность.— И Чортъ, схвативъ насосъ, сталъ заливать пожаръ.
К. Бальмонтъ.
Ни алтарей, ни истукановЪ, Ни темныхЪ капищЪ. МірЪ одѣтЪ ВЪ покровы мрака и тумановЪ: боготворите только свѣтЪ.
Владыка свѣта весь вЪ единомЪ— ВЪ борьбѣ со тьмой. И потому Огни зажгите по вершинамЪ: Возненавидьте только тьму.
Ночь третью міра властно правитЪ. Но мудрый жаждетЪ вѣрить дню:
ОнЪ вЪ мірѣ радость солнца славитЪ, ОнЪ поклоняется огню
И, возложивЪ костерЪ на камень, Всю жизнь свою приноситЪ вЪ дарЪ Тебѣ, неугасимый Пламень, Тебѣ, всевидящій ДатарЪ!
Иванъ Бунинъ.
Внизъ по матушкѣ-по-Волгѣ, По широкому раздолью Взбушевалася погода.
Разнеслася вѣсть святая,
Что возстала Русь родная,
Съ ней—Свобода.
Долго-долго въ злой неволѣ Русь искала лучшей доли
Для народа.
За Свободу кровь струилась, Все тяжелѣ становилось
Годъ отъ года.
Погибалъ народъ бездольный, Беззащитный, подневольный,
По темницамъ.
Голодалъ по бѣднымъ селамъ, Изнывалъ подъ произволомъ
По столицамъ.
День насталъ, и Русь вздохнула, Затряслась земля отъ гула,
Задрожала.
И распалися оковы,
И исчезли злыя совы,
Легче стало.
Такъ затянемъ пѣсню, братцы, Какъ душили святотатцы
Русь родную,
Заклеймимъ мы ихъ проклятьемъ И споемъ погибшимъ братьямъ
Пѣснь иную.
Слова витязямъ народа! Вами добыта Свобода
Съ тяжкой болью.
Вамъ отъ насъ поклонъ глубокій — Внизъ по Волгѣ, по широкой,
По раздолью.
А. М. Ѳедоровъ.
МИДАСЪ.
Въ былыя времена наивны люди были, Какъ дѣти малыя. Съ утра и до утра Толпами цезарей привѣтствовать ходили И преданно кричали имъ «ура».
Такъ было въ древности съ народными толпами Въ Европѣ, въ Азіи, повсюду,—гдѣ въ тотъ разъ Народомъ властвовалъ съ ослиными ушами Неограниченный какой-нибудь Мидасъ. Въ тѣ дни была невѣдома Свобода,
Еще не наступалъ вѣкъ вилъ и топора. Среди голоднаго и нищаго народа Была для цезарей счастливая пора.
Они вѣдь къ подданнымъ добры, Мидасы эти! Съ народа нищаго снявъ тощую суму,
Даруютъ милостиво кнутъ, нагайку, плети, Шпицрутены, оковы и тюрьму.
Судьба насмѣшница,—коварная персона,— Печальный имъ готовила удѣлъ:
Проказникъ Фигаро подъ золотой короной Ихъ уши длинныя случайно подсмотрѣлъ. И вотъ... прощай, наивная легенда!
Какой съ тѣхъ поръ себя ни окружалъ Мидасъ разгнѣванный усиленной охраной, Какимъ сатрапамъ власть ни поручалъ,
Какъ угрожающе ни шевелилъ ушами,— Вдали, вблизи,—стоустою толпой
Народъ кричитъ упорно предъ дворцами: — Долой, Мидасъ, долой!
С. Гусевъ-Оренбургскій.
ПРИТЧА О ЧОРТѢ.
Съ великолѣпною ироніей эстета, Который тонко чтитъ изысканный свой даръ, Ко мнѣ явился Чортъ, взялъ за руку Поэта, И вотъ меня повелъ—куда бы?—на пожаръ.
Горѣлъ огромный домъ, пятнадцатиэтажный, Стропила рушились сквозь дымы надо мной. Пожарные, толпой картинной и отважной,
Спасали въ этажахъ людей и хламъ чужой.
И Чортъ промолвилъ мнѣ:—Не трогательно ль это? Поджогъ, конечно, мой, и домъ я строилъ самъ. Но сколько блесковъ здѣсь измѣнчиваго цвѣта, Какъ дымъ молитвенно восходитъ къ Небесамъ!
А тѣ мундирники—что дѣлали предъ этимъ? Сидѣли въ кабакѣ и пили дрянь свою.
Теперь же сколько въ нихъ геройства мы замѣтимъ, Въ самоотверженномъ служеньи бытію!
А вонъ цвѣтникъ тамъ вдовъ, въ нихъ чую благодарность: Погибъ весь бэль-этажъ, тамъ каждый мужъ былъ старъ Но въ ночь да съ мѣрою мы вводимъ свѣтозарность.— И Чортъ, схвативъ насосъ, сталъ заливать пожаръ.
К. Бальмонтъ.