ПРОКОФЬЕВ
(К постановке „Любви к трем
апельсинам“ в ак-опере)
Среди композиторов современности вряд-ли найдется автор, более ярко индивидуальный и уверенно самостоятельный с первых же произведений, чье творчество было бы так органично в своем развитии, чем С. С. Прокофьев. Несмотря на то, что он совсем недавно начал свою композиторскую и пианистическую деятельность, сейчас уже можно подвести итоги его большим творческим достижения.
Прокофьев родился 11 апреля 1891 года в имении вблизи Екатеринослава. С 1901 по 1903 год он занимался в Москве у С. И. Танеева и Глиера. В 1904 году он постудил в Петербургскую консерваторию одновременно по классам фортепьяно и композиции. Россия знала только Прокофьева— юношу (период 1914—1918). Весь дальнейший рост его дарования протекает за границей
Многие Ленинградские музыканты должно быть еще помнят консерваторский акт весною 1914 года, когда молодой Прокофьев, лауреат по кл. проф. Есиповой, под недоуменный и неодобрительный смех аудитории, впервые сыграл свой первый фортепьянный концерт. Произведение спасло только исключительное, по виртуозному блеску и техническому мастерству, исполнение.
Появление этой новой и независимой фигуры на музыкальном горизонте сразу раскололо музыкальные круги Петрограда на два враждующих лагеря. Злой насмешкой над школьными догмами, смелой и изобретательной новизной приемов он будил раздражение „академистов“. На него ополчились, как на „варвара . Громили его „скифскую сюиту . Однако, целый ряд более чутких и дальновидных музыкантов (в том числе, горячо ратовавший за признание Прокофьева, покойный В. Г. Каратыгин) стал на сторону композитора.
В первые годы своей деятельности, Прокофьев тяготел к болезненным „ирреальным переживаниям, что нашло отражение в ряде фортепьянных и др. пьес (Призрак, Навождение, опера „Игрок по Достоевскому и т. п.). Казалось бы, что может быть нам более чуждым, чем такая тяга к мистической фантастике? Однако, помимо этой черты, изжитой и зло и весело осмеянной самим автором в его позднейшей опере „Любовь к 3 апельсинам , есть в его творчестве нечто, что нам родственно, ценно и дорого. Это—почвенная. Стихийная сила, мощный разлив звуков, грозный в своей монотонности железный ритм, — черты, прикрывающие другой лик Прокофьева—скифа, чуждого рафинированной изощренности упадочной культуры, скифа с непосредственным и радостным приятием жизни.
Из шалостей в музыкальной „классной , из озорства первых сочинений протестов выросла могучая воля к свободе, разрушительная и в то же время творчески потенциальная. В настоящее время Прокофьев достиг зрелости законченного мастера, свободно располагающего всеми средствами современной техники письма в отношении формы, фактуры и инструментовки. Для него характерны стремления к програмности и к замкнутым формам, что дало в результате ряд театральных композиций (юношеские оперы, „йгок“, „Любовь к 3 апельсинам ,„Сказка проШута“)и ряд циклических и програмных пьес.
Б. Валерьянов
СКАЗКА: НЕЛЕПАЯ И ЧУДНАЯ ЛЮБОВЬ к трем апельсинам написана
Прокофьевым на сюжет одной из самых парадоксальных сказок Карло Гоцци. Гоцци и Прокофьев — не часто могли встретить супружество двух людей столь легкомысленных, нет, вернее способных быть легкомысленными, когда им этого хочется. Юмор, ирония, сарказм, все эти разновидности улыбки одинаково знакомы и близки обоим. Поэтому, должно быть, и протянули они друг другу руки из восемнадцатого в наше столетие, облюбовав форму сказки, как удобнейший способ говорить умные и тонкие вещи с лукавым и бессмысленным видом балаганного деда и раешного простачка.
„Любовь к трем апельсинам сказка, но какая нелепая и чудная сказка! Прокофьев с насмешливой настойчивостью разрушает сказочные образы, им же созданные. Напрасно пытается запутать нас маг Челий. Оказывается, он не столько настоящий, сколь театральный маг. С гамлетовским видом останавливается принц над трупами двух прекрасных девушек. Но невероятный марш, неизвестно откуда появившихся в пустыне, солдат нарушает его философское уединение.
Никаких молний и громов не мечет Прокофьев против сказки и сказочного. Да и стоит ли того? Агитировать против сказки так же своевременно, как доказывать в 1926 году недостатки крепостного права. Но, доводя до абсурда понятие сказочности, Прокофьев хоронит вместе с ним и многое, что совсем не так еще устарело и обветшало в человеческих сердцах, как наивная феерия. Серьезничанье, умничанье, философствование и лирическая надсоновщпяа, культ луны и вздохов, красивенькое и сладенькое, интеллигентское глубокомыслие и мещанская сантнмен тальность подвергаются жестокому, хотя и ленивому на первый взгляд, осмеянию Прокофьева.
И желая усилить действие разрушительно насмешливой улыбки над всем тем, что есть, немного мещанской любви к фантастическому, таинственному и „красивому , Прокофьев с чисто-провокационным мастерством создает перед нами иллюзию декоративной и пышной таинственности чтобы тем вернее и беспощаднее ее разрушить.
Но нигилист и насмешник в развитии сюжета собственной оперы, Прокофьев сохраняет только одно неопороченным, невысмеянным, не дискредитированным—это веру в театр, в наивный театральный эффект, в дым, пламя, бенгальский огонь, прыжок, падение и смерть на деревянных многовековых подмостках. У Сергея Прокофьева слух великого композитора и глаза ребенка. Красный чорт, прыгающий из люка, необычайно пленяет его зрение. Так издеваясь над сказкой, он создает феерию.
В основу постановки этой итальянской феериибуфф мною положены сложненные методы спектакля, которые я выработал и развил в моем театре „Народной Комедии в 1920 и 1921 г.г.
Сергей Радлов
(К постановке „Любви к трем
апельсинам“ в ак-опере)
Среди композиторов современности вряд-ли найдется автор, более ярко индивидуальный и уверенно самостоятельный с первых же произведений, чье творчество было бы так органично в своем развитии, чем С. С. Прокофьев. Несмотря на то, что он совсем недавно начал свою композиторскую и пианистическую деятельность, сейчас уже можно подвести итоги его большим творческим достижения.
Прокофьев родился 11 апреля 1891 года в имении вблизи Екатеринослава. С 1901 по 1903 год он занимался в Москве у С. И. Танеева и Глиера. В 1904 году он постудил в Петербургскую консерваторию одновременно по классам фортепьяно и композиции. Россия знала только Прокофьева— юношу (период 1914—1918). Весь дальнейший рост его дарования протекает за границей
Многие Ленинградские музыканты должно быть еще помнят консерваторский акт весною 1914 года, когда молодой Прокофьев, лауреат по кл. проф. Есиповой, под недоуменный и неодобрительный смех аудитории, впервые сыграл свой первый фортепьянный концерт. Произведение спасло только исключительное, по виртуозному блеску и техническому мастерству, исполнение.
Появление этой новой и независимой фигуры на музыкальном горизонте сразу раскололо музыкальные круги Петрограда на два враждующих лагеря. Злой насмешкой над школьными догмами, смелой и изобретательной новизной приемов он будил раздражение „академистов“. На него ополчились, как на „варвара . Громили его „скифскую сюиту . Однако, целый ряд более чутких и дальновидных музыкантов (в том числе, горячо ратовавший за признание Прокофьева, покойный В. Г. Каратыгин) стал на сторону композитора.
В первые годы своей деятельности, Прокофьев тяготел к болезненным „ирреальным переживаниям, что нашло отражение в ряде фортепьянных и др. пьес (Призрак, Навождение, опера „Игрок по Достоевскому и т. п.). Казалось бы, что может быть нам более чуждым, чем такая тяга к мистической фантастике? Однако, помимо этой черты, изжитой и зло и весело осмеянной самим автором в его позднейшей опере „Любовь к 3 апельсинам , есть в его творчестве нечто, что нам родственно, ценно и дорого. Это—почвенная. Стихийная сила, мощный разлив звуков, грозный в своей монотонности железный ритм, — черты, прикрывающие другой лик Прокофьева—скифа, чуждого рафинированной изощренности упадочной культуры, скифа с непосредственным и радостным приятием жизни.
Из шалостей в музыкальной „классной , из озорства первых сочинений протестов выросла могучая воля к свободе, разрушительная и в то же время творчески потенциальная. В настоящее время Прокофьев достиг зрелости законченного мастера, свободно располагающего всеми средствами современной техники письма в отношении формы, фактуры и инструментовки. Для него характерны стремления к програмности и к замкнутым формам, что дало в результате ряд театральных композиций (юношеские оперы, „йгок“, „Любовь к 3 апельсинам ,„Сказка проШута“)и ряд циклических и програмных пьес.
Б. Валерьянов
СКАЗКА: НЕЛЕПАЯ И ЧУДНАЯ ЛЮБОВЬ к трем апельсинам написана
Прокофьевым на сюжет одной из самых парадоксальных сказок Карло Гоцци. Гоцци и Прокофьев — не часто могли встретить супружество двух людей столь легкомысленных, нет, вернее способных быть легкомысленными, когда им этого хочется. Юмор, ирония, сарказм, все эти разновидности улыбки одинаково знакомы и близки обоим. Поэтому, должно быть, и протянули они друг другу руки из восемнадцатого в наше столетие, облюбовав форму сказки, как удобнейший способ говорить умные и тонкие вещи с лукавым и бессмысленным видом балаганного деда и раешного простачка.
„Любовь к трем апельсинам сказка, но какая нелепая и чудная сказка! Прокофьев с насмешливой настойчивостью разрушает сказочные образы, им же созданные. Напрасно пытается запутать нас маг Челий. Оказывается, он не столько настоящий, сколь театральный маг. С гамлетовским видом останавливается принц над трупами двух прекрасных девушек. Но невероятный марш, неизвестно откуда появившихся в пустыне, солдат нарушает его философское уединение.
Никаких молний и громов не мечет Прокофьев против сказки и сказочного. Да и стоит ли того? Агитировать против сказки так же своевременно, как доказывать в 1926 году недостатки крепостного права. Но, доводя до абсурда понятие сказочности, Прокофьев хоронит вместе с ним и многое, что совсем не так еще устарело и обветшало в человеческих сердцах, как наивная феерия. Серьезничанье, умничанье, философствование и лирическая надсоновщпяа, культ луны и вздохов, красивенькое и сладенькое, интеллигентское глубокомыслие и мещанская сантнмен тальность подвергаются жестокому, хотя и ленивому на первый взгляд, осмеянию Прокофьева.
И желая усилить действие разрушительно насмешливой улыбки над всем тем, что есть, немного мещанской любви к фантастическому, таинственному и „красивому , Прокофьев с чисто-провокационным мастерством создает перед нами иллюзию декоративной и пышной таинственности чтобы тем вернее и беспощаднее ее разрушить.
Но нигилист и насмешник в развитии сюжета собственной оперы, Прокофьев сохраняет только одно неопороченным, невысмеянным, не дискредитированным—это веру в театр, в наивный театральный эффект, в дым, пламя, бенгальский огонь, прыжок, падение и смерть на деревянных многовековых подмостках. У Сергея Прокофьева слух великого композитора и глаза ребенка. Красный чорт, прыгающий из люка, необычайно пленяет его зрение. Так издеваясь над сказкой, он создает феерию.
В основу постановки этой итальянской феериибуфф мною положены сложненные методы спектакля, которые я выработал и развил в моем театре „Народной Комедии в 1920 и 1921 г.г.
Сергей Радлов