взглядом на вещи великих мыслителей; ибо, конечно, не захочет же он взять на себя одного решение тех важных и серьезных вопросов, какие сами собою возникают из предлагаемых им предметов? Не будет ли это источником новых поверхностных, легких и шатких понятий, которых и без того такое множество рассеяно в нашем современном обществе?
Нам нужны не отрывочные, беглые, дилетантические суждения с философскими претензиями, а серьезная, твердая, строгая наука философии, для которой единственное место — кафедра университетская. Представив факультету мое мнение, покорнейше прошу его передать оное на благоусмотрение Г. Попечителя С.-Петербургского округа 1).
Никитенко вообще не жаловал людей 60-х годов, но к Лаврову он питал какое-то особенное нерасположение, почти граничащее с ненавистью. Бот как он характеризовал его в своем дневнике: „Есть у нас особенный тин прогрессиста, который как нельзя осязательнее воплотился в Петре Лавровиче. Он страстно любит человечество, готов служить ему везде и во всем. Любовь эту почерпнул он в сочинениях новейших социалистов, не думая много о том, насколько в них правды, применимости и трезвой, настоящей а не экзальтированной, пустой и бесплодной преданности интересам человеческим. В награду за свою бескорыстную любовь Петр Лаврович хочет одного: быть признанным великим человеком между своими современниками и удостоиться от них двух-трех оваций, — желание весьма скромное и похвальное. Собственно говоря, Петр Лаврович-философ потому, что он знает немецкий язык и прочитал на нем некоторые из великих творений Фейербаха, Молешота, Бюхнера и т. д. В заботливости своей о благе человечества он неустанно суетится, всюду суется со своим участием, старается, елико возможно, рассеять все предрассудки и просветить людей так, чтобы они совершенно поняли и убедились в том, что человек происходит от обезьяны, что религия и нравственность суть цепи, наложенные на людей деспотами и попами, что просвещенный эгоизм есть единственный нравственный принцип, что душа человека и свиньи совершенно одно и то же, что „ум есть географическое название и пр., и пр. Петр Лаврович удивительно подвижной человек. Едва прочитает он в заграничном журнале какуюнибудь научную и политическую новость, тотчас, как Бобчинский, бежит разгласить ее везде, куда только дозволен ему доступ. Писать он избегает, отчасти потому, что боится цензуры, а отчасти потому, что пишет прескверно— темно и запутанно. Он лучше любит путь тихой ползучей пропаганды и особенно падок до молодых людей и женщин, которых ему легче начинять всяким вздором во имя прогресса. Прежде „Колокол был для него источником всех великих истин и убеждений. Но с той поры, как „Колокол затих, Петр Лаврович сделался эклектикой в определенном смысле — в смысле социализма и материализма 2).
1) В „Дневнике своем Никитенко об этой программе выразился еще более резко, назвав ее „верхом бесстыдства и шарлатанства (Изд. 1905, т. II, стр. 88).
2) Дневник А. В. Никитенко. Спб. 1905. т. Н, стр. 188.
Нам нужны не отрывочные, беглые, дилетантические суждения с философскими претензиями, а серьезная, твердая, строгая наука философии, для которой единственное место — кафедра университетская. Представив факультету мое мнение, покорнейше прошу его передать оное на благоусмотрение Г. Попечителя С.-Петербургского округа 1).
Никитенко вообще не жаловал людей 60-х годов, но к Лаврову он питал какое-то особенное нерасположение, почти граничащее с ненавистью. Бот как он характеризовал его в своем дневнике: „Есть у нас особенный тин прогрессиста, который как нельзя осязательнее воплотился в Петре Лавровиче. Он страстно любит человечество, готов служить ему везде и во всем. Любовь эту почерпнул он в сочинениях новейших социалистов, не думая много о том, насколько в них правды, применимости и трезвой, настоящей а не экзальтированной, пустой и бесплодной преданности интересам человеческим. В награду за свою бескорыстную любовь Петр Лаврович хочет одного: быть признанным великим человеком между своими современниками и удостоиться от них двух-трех оваций, — желание весьма скромное и похвальное. Собственно говоря, Петр Лаврович-философ потому, что он знает немецкий язык и прочитал на нем некоторые из великих творений Фейербаха, Молешота, Бюхнера и т. д. В заботливости своей о благе человечества он неустанно суетится, всюду суется со своим участием, старается, елико возможно, рассеять все предрассудки и просветить людей так, чтобы они совершенно поняли и убедились в том, что человек происходит от обезьяны, что религия и нравственность суть цепи, наложенные на людей деспотами и попами, что просвещенный эгоизм есть единственный нравственный принцип, что душа человека и свиньи совершенно одно и то же, что „ум есть географическое название и пр., и пр. Петр Лаврович удивительно подвижной человек. Едва прочитает он в заграничном журнале какуюнибудь научную и политическую новость, тотчас, как Бобчинский, бежит разгласить ее везде, куда только дозволен ему доступ. Писать он избегает, отчасти потому, что боится цензуры, а отчасти потому, что пишет прескверно— темно и запутанно. Он лучше любит путь тихой ползучей пропаганды и особенно падок до молодых людей и женщин, которых ему легче начинять всяким вздором во имя прогресса. Прежде „Колокол был для него источником всех великих истин и убеждений. Но с той поры, как „Колокол затих, Петр Лаврович сделался эклектикой в определенном смысле — в смысле социализма и материализма 2).
1) В „Дневнике своем Никитенко об этой программе выразился еще более резко, назвав ее „верхом бесстыдства и шарлатанства (Изд. 1905, т. II, стр. 88).
2) Дневник А. В. Никитенко. Спб. 1905. т. Н, стр. 188.