ПРИРОДАНОЮДЮ РОДНОЕ ЗАГОВОРИПО Разсказъ Н. Н. БРЕШНО-БРЕШКОВСКАГО. первокласными фортами, и флотъ, какъ въ мышеловкъ, запсртый въ бухтЪ Которской. Густятся зимня лиловыя сумерки. Заволакиваютъ пеленою необъятныя морсЮя дали, кр$пнетъ гудящй вЪтеръ. И чудится,—заберетъ онъ такую силу, что снесетъ, пожалуй, въ туманную мглу тяжелыя французскя пушки. Швабы не дремлютъ. УбЪдившись, что артиллер!йск!й обстрЪлъ снизу и съ фортовъ, и съ 6броненосцевъ не даетъ ничего имъ,—все равно, что разстрЪливать плывущия въ небесахъ облака, —они стянули къ подножю крупныя пЪхотныя части, въ надеждЪ, правда безумной, взять когда-нибудь Ловченъ штурмомъ, хотя бъ для этого пришлось густо усЪять трупами крутыя, каменныя нагроможденя почти отвЪсНЫХЪ СКЛОНОВЪ. Въ ясную погоду въ бинокль можно было увидЪть сверху закславиияся гд$-то въ низинахъ цфпи швабскихъ стрЪлковъ... — Гу-у-у-у... Гу-гу-гу—стонетъ вЪтеръ, словно злые духи всфхъ горныхъ далматинскихъ кряжей слетЪлись на Ловченъ для бЪсовскаго хоровода. Пускай! Веселитесь на здоровье!.. Бывш И кадетъ цетиньевскаго корпуса, а теперь шестнадцатил5тнй юнакъ Люба Джуровичъ несетъ наравнЪ съ большими сторожевую службу. Злой собакою рветъ лютый вЪтеръ полы его тоненькой шинели и хочетъ вырвать винтовку. Но рука юноши въ теплой рукавицЪ, очутившейся на ЛовченЪ кружнымъ путемъ изъ Росси, кр%пко держитъ винтовку. Въ другой рукЪ бинокль. Зорко всматривается Люба вдоль бЪгущихъ внизъ морщинистыхъ, запорошенныхъ снзгомъ скалъ. И если всмотрЪться хорошенько, видны чернЪющ!я полосы австрЙскихъ окоповъ съ землянками въ тылу. И думаетъ Люба: Г«Наступаетъ Рождество, праздникъ таинственный и великий... А вотъ люди враждуютъ между собою и хуже всякаго хищнаго зв$ря ощетинились другъ противъ друга. Куда ‘хуже. Сытый зв5рь—не душегубствуетъ. Только голодъ заставляетъ его броситься на добычу. ; И переносится мысль съ этихъ обледенЪлыхъ вершинъ въ родную кулу (хату) въ ЦетиньЪ. Кажется близко, рукой подать, —а уже трей мЪсяцъ не былъ онъ дома... Смутно и хмуро встрЪтитъ праздникъ ero мама съ малолЪтними сестрами Любы. Праздникъ не въ праздникъ. Осиротфли! Батько ушелъ съ отрядомъ въ Босню, подъ Сараево, и нфтъ о немъ ни слуху, ни духу. А Люба несетъ свою службу на ЛовченЪ. Несетъ не только безропотно, а счастливъ безъ м5ры! Счастливъ своимъ юначествомъ во’ имя своей маленькой и вмЪстЪ великой родины, когда на такомъ дорогомъ счету каждая лишняя винтовка. Ахъ, какъ холодно!.. Люба третъ пушистыми рукавицами красныя одеревензлыя уши, выбиваетъ дробь коченъющими ногами. А въ какихъ-нибудь двухстахъ шагахъ соблазнительно курятся дымомъ сооруженныя французскими саперами теплыя просторныя землянки. ЗабЪжать бы туда, согрЬться. Но ‘до смЪны еще далеко и надо потеризть. Не баба же онъ въ самомъ дЪл®! Весь день грем5лъ артиллерйск! поединокъ. Лишь къ вечеру затихъ. У закопавшейся батареи тяжелых Ну, и сочельникъ же выдался, не приведи Богъ... Хорошо тЪмъ, кто внизу, у самаго моря. Тамъ теплынь, благодать. И стоятъ Божьими св5чами пышно зеленые кипарисы. А здЪсь, на обледензлыхъ вершинахь Ловчена, здЪсь во-всю морозъ свирФпствуетъ. И вдобавокъ еще холодный вЪтеръ. Отъ него морозъ вдвое лютЪй. Гу-у-у.—Гу-у,-у-у,—воютъ порывы, то затихая, то усиливаясь до урагана. Какъ песчинки, того и гляди, смететъ въ бездну эти одинок я фигуры зябнущихъ Bb лиловыхъ сумеркахъ часовыхъ. Да мудрено и не зябнуть! Одна шинелишка собачьимъ лаемъ подбитая, да круглая еле на макушкЪ держится черногорская шапочка. Но попробуйте убЪдить юнака, чтобъ хоть къ ночи на сторожевомъ посту одфлся потеплЪе. Ни за кая коврижки! — Баба я вамъ дался, чтобы кутат ься! Кровь юнацкая—горячая кровь. И, дъйствительно, горячая. Не было прим$ра, чтобъ замерзали дозорные черногорцы на ЛовченЪ. А вЪздь Ловченъ въ самую жаркую л5тнюю пору всегда своимъ острымъ снзговымъ шлемомъ издалека сяетъ. Зимою это сплошное царство ледяныхъ скалъ. Ловченъ — святая святыхъ витязей Черной Горы. Это Олимпъ маленькаго героическаго южно-славянскаго народа. ЗдЪсь могилы, историческя могилы, теперь ‘уже легендарныхт богатырей и поэтовъ, поэтовъ, которые тоже были богатырями, съ одинаковымъ искусствомъ владфвшими и звучной рифмой, и ятаганомъ, когда надо было встать на защиту родины, и когда Черная Гора поднималась вся поголовно... Никогда ничья вражеская нога не ступала по крутымъ вершинамъ Ловчена. Никогда! И въ тяжелые, мрачные дни, когда несмЪтные турецве таборы густой человЪ ческой саранчою ‘наводняли всю Черногорию вплоть до Цетинье, одинъ Ловченъ, приютивший послЪдНй оплотъ—горсть юнаковъ, рёшившихся продать свою жизнь безумно дорогой цфною, —недоступно и гордо сялъ на солнц розоватой ‘серебристостью ВвЪчныхъ снЪговъ. Царственнымъ бЪльмомъ на завидущемъ и жадномъ глазу австрИйцевъ былъ всегда этотъ Ловченъ. ВладБть священной горою, — ключъ къ господству въ странЪ. И, мало этого,— золотой, безцнный ключь къ господству надъ всЪмъ прилегающимъ побережьемъ Адр!атики. И знали, что дЪлаютъ швабы, предлагая черногорцамъ двадцать миллюновъ франковъ за Ловченъ. Выбрали же время, австрйске Шейлоки, время балканской войны, когда весь маленый народъ истекалъ кровью въ трудной борьбъ. И вся Черная Гора, вся, начиная съ короля Николая и кончая послЪднимъ пастухомъ, съ негодованемъ отклонила предательск!й торгъ. Черногор!я Сезъ Ловчена—т%ло безъ головы. Да и не только безъ головы, а и безъ рукъ. Не могли добыть швабы священную гору золотомъ, рЬшили взять ее свинцомъ и желЪзомъ. Но и тутъ обломали свои хищные крокодильи зубы. УкрЪпленный орудями союзниковъ-французовъ, Ловченъ громилъ со своихъ поднебесныхъ высей и внизу пр ютивнийся у подошвы Катарро съ его сильными