Е ЕРОДАА ЮЛИИ
		— РЫЛЪ онъ здЪсь, воевода, а только ужъ не ви­дать его долго. Думалъ, въ землянкЪ отогрЗвается.

— Не было его въ землянкЪ! Еще, чего добраго,
свалился съ кручи. БЪсенокъ, непосЪда этак!

Старый юнакъ всматривался зоркими орлиными гла­зами своими въ крутящуюся надъ обрывомъ снфжную
мглу.

— Не погибъ, не таковский. Вернется--хорошенько
надеру ему уши. А, можетъ, и вправду свалился?

И недоум$нно пожалъ богатырскими плечами своими
воевода СвЪтозаръ Пламенацъ.

Вернулся въ землянку и, набожно перекрестившись
той самой рукою, что снесла добрую сотню турецкихъ
головъ, заснулъ, какъ убитый. ~
		гнать тебя впередъ, какъ на убой скотину! ГрЪхъ,
если идетъ братъ на брата. А въ святую ночь подъ ве­лиюй праздникъ — грЪхъ сугубый. Я въ твоей Bont.
ДЪлай, какъ хочешь... А только совЪтъ мой, если ужъ
идти, такъ идти къ намъ, туда на Ловченъ. И не
плЗнникомъ будешь, а дорогимъ гостемъ! Братомъ
желаннымт!.. ^

Опустивъ голову, стоялъ далматинецъ въ раздумь.
И разбудилъ въ немъ своимъ искреннимъ словомъ
юноша что-то хорошее, близкое, запиханное куда-то
вглубь австр!йскими прикладами.

— Вотъ какъ ты говоришь, момче,—молвилъ дал­матинецъ въ раздумьЪ.—Погоди. Спрячься за выступъ,
чтобъ не видно было. И жди...

Повернулся и быль таковъ. Сгинулъ во мракф.
Ждетъ Люба. Долго ждетъ. Въ цФлую вВчность вытя­нулось ожидане. НЪтъ-нЪтъ и глянетъ изъ-за своего
прикрыт. Пусто. И даже т дальня фигуры, что
мерещились въ ночной мглЪ, и тЪ исчезли куда-то...

Но вотъ даже глазамъ своимъ не пов5рилъ Люба!
Выплыла изъ мрака и растетъ, приближается едва ли
не цфлая колонна. А ВЪ «голов» первымъ тотъ самый
далматинецъ. И слышенъ его осторожный окликъ:

— Выходи, момче...

Вышелъ Люба.

— Ну, теперь веди насъ къ себЪ на Ловченъ. Всю
свою роту привелъ. Все свои, сербы... Какъ сидЪли въ
окопЪ, такъ и вышли тихонько. А своихъ унтеръ-офи­церовъ, мадьяръ да швабовъ, прикололи штыками.

Растянулить гуськомъ, взбирались на кручи. Все
сплошь горцы и не впервой имъ брать таке голово­ломные отвъсы.

Люба, счастливый, не чуялъ ногъь подъ собою. И
несло его вверхъ будто на крыльяхъ. Ловко провелъ
далматинцевъ сквозь лабиринтъ колючихъ загражде­НЙ. А тамъ, на верху тревога,—думаютъ: неприятель.
ЗагремЪли выстрЪлы.

И крикнулъ во всю грудь Люба:

— Не пуцайте! Своихъ веду! Это я Люба Джуровичъ.

И далеко въ горахъ отозвалось ликующими празд­ничными перекликами.

И братались, обнимаясь и цБлуясь, черногорцы: съ
далматинскими сербами, что пришли сюда къ своимъ
съ винтовками и въ полномъ походномъ снаряжении,

Повели дорогихъ гостей по землянкамъ отогрЪться
да закусить, чфмъ Богъ послалъ. И умиленные сербы
отказывались вЪрить:

—- Господи милостивый, неужели мы на ЛовченЪ?
И еще въ эту святую ночы Оттуда, съ нашихъ бере­говъ изъ проклятой швабской неволи съ тоскою смо­трЪли мы всегда на снЪговую серебристую чалму ве­ликаго Ловчена. И думали: тамъ живутъ наши братья,
гордые, свободные и вольные, какъ орлы... И уноси­лись мы къ вамъ въ своихъ свЪтлыхъ думахъ; а
швабъ пригнеталъ насъ къ себЪ.

И мноше. изъ этихъ сильныхъ высокикъ людей пла­кали слезами необъятной радости.

Даже старый, закаленный въ бояхъ воевода СвЪто­заръ Пламенацъ и тотъ. смахнулъь злезу. И сочно
расцзловалъ внука въ обЪ щеки. -

— Правдивый юнакъ... Такимъ л я быль сорви
головою въ твои годы!..

Узнавъ, въ чемъ дЪло, французы пришли въ бурный
восторгъ. Старшйй изъ нихъ, капитанъ Бр!е, предста­вилъ Любу къ ордену Почетнаго Легона...

Въ эту памятную ночь никто глазъ не сомкнулъ
на всемъ ЛовченЪ. До сна ли Зыло?
	Словно чья-то необъяснимая воля толкала Любу
все впередъ и впередъ. Не ОЪжалъ, а словно катился
внизъ, въ это ‘невЪдомо пугающее «внизъ». И билъ
ему въ грудь холодный в$теръ, и прятно было отъ
острыхъ уколовъ сухихъ снЪжинокъ, что бросала ему
эта ночь цфлыми горстями прямо въ лицо. И объ
одномъ думаетъ,—какъ бы скорЪй, да не уронить
винтовку. А дальше, —какое ему дЪло, что ждетъ его
внизу. Во всякомъ случаЪ это будетъ интересно, и
жутко и страшно... г

Вотъ пошли на снЪгу мудреные узоры проволочныхъ
загражденй. Надо лавировать между ними, зная до­рогу, иначе всего обдерутъ въ кровь острыя колючки...

И это уже осталось позади. Близко, простымъ
глазомъ нащупаешь въ темнотЪ, намчаются внизу
темныя точки... Ч$мъ ближе, тЪмъ яснфе на снЪгу
чернЪюце силуэты, —фигуръ то неподвижныхъ, то
тихо и призрачно скользящихъ во тьмЪ,--такъ и про­сятся на вЪрный прицЪлъ. Но какой толкъ? А глав­ное, вдругъь это свои же, сербы. Сербы, которыхъ
приневолилъ швабь...

Это передовыя цФпи австрИйскихъ дозоровъ.

Какое-то азартное охотницкое чувство зажгло всего
Любу... Теперь онъ уже совсфмъ не отдавалъ себЪ
никакого отчета. Легь и поползъ по твердому, по­хрустывающему снЪту.

Его замЪтили.

Высокая фигура двинулась навстрЪ$чу. Люба замеръ
напружинился весь... Дешево, молъ, не отдамся...

И слышитъ, окликаетъ его оттуда изъ мрака:

— Коли-ти-си? (Кто ты}?

— Эге, вотъ какъ ты заговорилт!.. Если такъ, хо­рониться да прятаться нечего. И что-то большое,
прекрасное горячо хлынуло въ душу Любы... И онъ
бросилъ въ отвЪтъ высокому и темному призраку,
насторожившемуся въ какой-нибудь сотнф шаговъ.

‚- — Непуцай (стрЪляй), побратимэ, я—църногорецъ...

Двинулись другъ другу навстрЗчу. :

_И увидфлъ Люба совсЪмъ близко, лицомъ къ лицу,
громаднаго моряка далматинца въ шинели и въ 6e3-
козыркЪ съ ленточками, разв$вавшимися по вЪтру.
И стояли они молча, не зная, съ чего заговорить.

Далматинецъ чуялъ родную братскую душу, серд­цемъ чуялъ, а въ головЪ гвоздемъ сидфла австр­ская муштра. Онъ взялъ за плечо юношу.

— Давай сюда мн твою пушку и пойдемт... Сдамъ
тебя старшему унтеръ офицеру.

Не шевелясь, не выпуская ружья, стоялъ Люба.

— И не соромно тебЪ, побратиме?.. Ну, полонишь
меня,—велика тебЪ корысть? И останешься ты навЪки
вЪковъ для шваба «славянской свиньею», и будутъ они