373. ПРИРОДАИЛЮДИ - № :24—1915 щаяся, стояла молодая матушка. И краски на ея лицЪ трепетали въ цфлующихъ красно-золотыхъ полосахъ. Прыгала бы черезъ этотъ огонь, пла бы старому богу, жертву бы приносила! Штефанъ отошелъ немного въ сторону и внимательно слфдиль-—въ какую сторону больше клонится дымъ. Столпъ колебался во всЪ стороны, но все же какъ будто поворачивалъ больше «на Волошну *). Выводилъ изъ этого Штефанъ, что на той сторонъ, за рЪкой`надо пробовать. — У кого же? Отъ кого же это скотинка должна перейти къ намъ?—раскидалъь мыслями и не м.гъ додуматься. Все въ первую весеннюю эту ночь имЪло значене, было насыщено волшебной вЪщей силой. Тотъ, кто установилъ эготъ обрядъ и почтилъ, не допускалъ. и мысли, чтобы даже мелочь какая могла остаться безъ значеня. Все говорило, все давало знаки, все ворожило—нужно только было понимать. Вспыхнувъ высоко, будто сразу сожравъ, огонь началъ понемногу погасать; гдЪ-нибудь въ одномъ мЪстЪ, на сухой вБточкЪ усилится, лизнетъ живЪе—и пожелтЪетъ, позолотЪфетъ, никнетъ. Пышная «грань» (уголья) будто шевелилась, блестя и свЪтясь. Внимательно приглядывался Штефанъ къ огню и, какъ только исчезло пламя, кивнулъ мальчику. — А, ну! Мальчикъ спрыгнулъ СЪ «вориня», быстро растащилъ жерди и, гейкая, погналъ скотину черезъ грань. Коровы пугались, выставляя впередъ ноги и сильнымъ движенемъ мотая головой, но потомъ, широко переступая ногами, бЪжали черезъ грань къ загородф. — Напаслась! Напаслась! — радостно восклицала Лина **). А огонь тЪмъ временемъ погасалъ, мертвЪла грань, темнота смЪлЪла. Но Штефанъ, какъ только перешла послЪдняя корова, набралъ изъ кучи охапку глога и бросилъ въ умирающе уголья. Пригасъ на мкнутку огонь, но потомъ съ новой силой затрепеталъ, задрожалъ, веселыми зигзагами просверливая тьму. — Подбрасывай!—коротко сказальъ Штефанъ женф. — Ладно, ладно. Мы будемъ съ матушкой подбрасывать объ. Садитесь, пожалуйста. Не очень-то кресло хорошее, да ужъ пусть будетъ такъ,—и смахивала запаской пыль съ колоды, лежавшей поблизости, и просила Марусю сЪсть. —- Нужно поддерживать этотъ огонь, пока пЪтухъ не пропоетъ, потому это противъ вЪдьмъ надо... — И это вездЪ будутъ огонь поддерживать до пзтуховъ? — А вездЪ. ВЪдьма любитъ въ эту ночь ходить за молокомъ и могла бы совсЪмъ испортить корову ни по что. Вотъ и Штефанъ пошелъ тоже противъ вЪдьмъ бросать «кёцковъ» (колья). Потому она, вЪдьма эта самая, боится этого и не. можетъ тогда подойти. Штефанъ отошелъ въ сторону. Бралъ приготовленныя «кецки», обвивалъ ихъ сухимъ свномъ, зажигалъ и бросалъ изо всей силы внизъ съ горы. — И-и-и-и-хха-а!--кричалъ при этомъ такимъ’ голосомъ, что, и не будучи вЪдьмой, можно было испуВозлЪ огней суетились люди. Время отъ времени какая-нибудь ‘фигура закрывала собой костеръ—и тогда вокругъ брызгали затушеванные снопы. Въ ЧеремошЪ дрожали и переламывались золотые мечи, — Боже мой, какъ это красиво!.. Я побЪгу,—и Маруся вскочила съ м5ста. — Куда? Ты съ ума сошла? ВЪдь ночь на двор». — Ну, такъ. что? — Еще затронетъ кто-нибудь по дорог». — Кого? Меня?—и въ голосЪ Маруси было столько удивленности, что о. Василй только рукой махнулъ. — Да пусть побЪжитъ. ВЪдь это она впервые видить праздноване Юря у гуцуловъ,—какъ всегда, брала сторону невЪстки старая имость. — Я тоже первый разъ буду видфть праздноване Юрия у гуцуловъ, но меня ничуть не тянетъ бЪжать куда-то очертя голову. Наоборотъ: это нужно искоренять, и я буду стараться всЪми силами уничтожить эти язычесве обряды. Ибо это язычество. Маруся уже не слышала дальнфйшихъ нравоученй. Набросивъ платокъ на голову, «байбарачокъ» старой матушки на плечи, уже бЪжала черезъ полянку возлЪ церкви къ ближайшей своей сос5дкЪ и наилучшей прятельницъ—АнницЪ ДименчучкЪ. У Дименчуковъ какъ разъ приступали къ зажиганшю огня. Штефанъ принесъ «давини» (подстилки) изъ-подъ скота, подкладывалъ подъ глогъ, а жена держала щепку съ огнемъ. Увидфвъ Марусю, закричала: — ОЙ, имостечку, Богъ бы васъ укрылъ отъ всякой причины! А ну-ка подкладывайте этотъ огонь. Божй своей ручкой: у васъ рука счастливая, и черезъ васъ Богъ намъ скотинки примножитъ. Штефанъ, присЪвъ, кивалъ привЪфтливо головой. Маруся взяла изъ рукъ Анницы щепку съ огнемъ. — ГдЪ класть? — Вотъ, сюда и сюда, имостечку—съ четырехъ со всЪхъ сторонъ. Сказалъ бы «сынку» *) да нельзя, —. и Штепанъ подымалъ топорищемъ прутья. Съ какимъ-то священнымъ трепетомъ подкладывала Маруся огонь. Таинство обряда захватывало. Сухая трава вспыхнула. Затрещали, завертЪлись на огнЪ мелюя вЪточки, повалилъ дымъ. Штефанъ съ Анницей шептали; : — Дай, Господи... дай, Господи... Пошли, Боже святеньк да чистый, чтобы столько было скота, сколько будетъ пепла изъ этого костра... Помоги, Гослодочку любый, чтобы никакой сглазъ скотинки нашей не цЪплялся, какъ къ этому глогу ничто не пристаетъ... Ихъ голоса. сплетались съ дымомъ, искрами пр!украшивались и летъли высоко-высоко, въ черное небо, къ старому гуцульскому богу. Марусю охватывала торжественность момента, сладкая близость къ таинственному ритуалу; ей казалось, что и она можетъ вЪрить и вБритъ, какъ эти язычники. Огонь пылалъ, разбрасывая фантастически вырЪзанныя пятна вокругъ, ежесекундно ихъ мЪняя, творя новыя. Пастушокъ вскарабкался на «ворине» (заборъ) и съ какой-то не то радостью полусознательной, не то страхомъ смотрЪлЪъ, застывъ глазами, въ самую глубину таинственнаго краснаго огня. Съ испугомъ, осадивъ глубоко въ туловище головы, смотрЗли на огонь волы и коровы и не помахивали хвостами. А среди всей этой необычайной обстановки тоненькая, будто сосенка, чему-то радующаяся, чему-то улыбаю*) Если къ родной дочери гуцулъ хочетъ обратиться съ самой ласкательгой формой, то назоветъ «сынку». *) Когда-то Черемошъ былъ границей польской Р%Ъчи Посполитой и Молдави (Волошина, по-гуцульски). Такъ и до сего времени: лзвый берегъ Черемоша «ледський, Ледч1ва» (отъ слова ляхъ), а правый «волбський, Волошна». * ) Въ этотъ день особенно хорошо нужно накормить скотину— тогда она весь годз будетъ давать много молока.