Наиболѣе значительными литературными фактами этого рода (и при томъ болѣе ранними) были, въ западническомъ лагерѣ, извѣстныя произведенія Д. В. Григоровича „Д е­ревня“ (1846 г., въ „Отеч. Заи.“) и „Антонъ Горемыка (1847 г., въ „Современникѣ ). Авторъ задавался цѣлью не только изобразить жизнь крѣпостного крестья
нина, но вызвать въ читателѣ сочувствіе къ нему и рядъ „грустныхъ и важныхъ мыслей (о его безправіи, его тягостной долѣ), какъ выразился тогда-же Бѣлинскій въ критической статьѣ, посвященной этимъ ироизведеніямъ Григо
ровича. Эти повѣсти, въ особенности „Антонъ Горемыка , были по тому времени явленіемъ и новымъ, и смѣлымъ. Григоровичъ рисовалъ ужасы крѣпостного нрава и, безъ всякаго сомнѣнія, внесъ большой вкладъ въ очередное тогда дѣло — пробужденія въ обществѣ чувствъ состраданія и симпатіи къ народу и — сознанія гражданскаго долга, лежащаго на каждомъ мыслящемъ человѣкѣ, — протестовать не только противъ ужасовъ крѣпостного права, но и иротивъ самаго его принципа. Но — по необычайной строгости цен
зуры того времени — протестовать открыто нельзя было: приходилось замаскировывать протестъ, напримѣръ, въ бел
летристической формѣ или дѣлать намеки въ такихъ статьяхъ, которыя, по содержанію, никакого отношенія къ крѣпостному праву не имѣли. Намеки прятались въ „лите
ратурную критику , въ „смѣсь , въ библіографію. Такъ, Салтыковъ, тогда еще совсѣмъ молодой, начинающій пи
сатель, въ рецензіи на „Логику профессора семинаріи Зубовскаго, говоря о безплодности или софистикѣ силлогизмовъ, поясняетъ свою мысль такимъ примѣромъ: „Намъ случилось слышать, какъ одинъ господинъ весьма серьезно увѣрялъ другого, весьма почтенной наружности, но посмир
нее, что тотъ долженъ ему повиноваться, дѣлая слѣдующій силлогизмъ: я человѣкъ, ты человѣкъ; слѣдовательно, ты рабъ мой. И смирный господинъ повѣрилъ (такова ошело