мляющая сила силлогизма!) и отдалъ тому господину все, что у него было: жену и дѣтей, и самого себя, и вдобавокъ
остался даже очень доволенъ собою .— „Эти слова, — замѣчаетъ К. К. Арсеньевъ, — направлены, очевидно, не противъ „Логики Зубовскаго, а противъ модной, по тогдаш
нему времени, крѣпостнической логики . (К. К. Арсеньевъ. „Салтыковъ-Щедринъ“. С.-Петерб. 1906, изд. „Свѣточа , стр. 7).
Другимъ литературнымъ фактомъ того-же рода, что и „Антонъ Горемыка11, но произведшимъ въ свое время впечатлѣніе, хотя не столь сильное, зато гораздо болѣе глубо
кое и прочное, были первые очерки изъ „Записокъ Охотника Тургенева. Они появились въ „смѣси „Совре
менника 1847 — 1848 г.г. („Хорь и Калинычъ , „Ермолаіі и Мельничиха и др.). Огромное художественное достоин

ство, а равно и соотвѣтственное общественное значеніе этихъ очерковъ не сразу были замѣчены. Но вскорѣ критика и публика почувствовали ихъ силу. Въ нихъ

впервые въ русской литературѣ были выведены психологическіе типы крестьянъ, и было показано, что эти типы, по своему вну
треннему достоинству, отнюдь не уступятъ типамъ верхнихъ слоевъ, что „мужикъ — прежде всего человѣкъ, и при
томъ — вовсе не обиженный природой и часто проявляющій незаурядный качества ума и сердца. При этомъ эти типы отнюдь не идеализированы, — они дышатъ глубокой психологической и жизненной правдой. „Записки Охотника вызывали въ читателяхъ не только чувство состраданія и жа
лости къ мужику, но главнымъ образомъ — что, пожалуй, было еще важнѣе — чувство уваженія къ нему, какъ человѣку. И самъ собою напрашивался выводъ: если му
жикъ — такой же человѣкъ, какъ и „мы , а не какая-нибудь низшая порода, если нельзя не уважать его, то крѣпостное состояніе, безправіе крестьянъ, торгъ ими — это величайшее беззаконіе и безобразіе, не только общественное и юридиче