ЭМОЦІОНАЛИЗМЪ въ живописи
Какое то странное умираніе, безсильное и роковое, чувствуется въ послѣдней выставкѣ «Союза». Наиболѣе честные и видные предста
вители натурализма, какъ напр. Сѣровъ, словно притихли, словно извѣрились и ждутъ чего то. Другіе, менѣе разборчивые, бросились на чисто
внѣшнюю аффектацію безъ всякаго достаточнаго повода и основанія къ тому—напримѣръ, Грабарь и Переплетчиковъ со своею пуантелью... Вспо
минается одинаковая по манерѣ вещь Эбермана на ученической выставкѣ этого года: тамъ пуантель передавала то, что инымъ путемъ передать невозможно: нѣжную дрожь воздуха и колыханіе свѣта, просвѣчивающаго сквозь деревья... На выставкѣ «Союза» все покрыто какимъ-то налетомъ скучающаго, умирающаго натурализма...
Иное впечатлѣніе производитъ выставка Московскихъ художниковъ. Общій уровень ея сла
бѣе выставки Союза, въ Союзѣ больше хорошихъ вещей въ установленномъ смыслѣ, но она но
вѣе, хаотичнѣе. Больше исканій, больше нервовъ, больше заблужденій, тѣхъ заблужденій, которыя иногда граничатъ съ откровеніемъ... Черезъ всѣ заблужденія и хаосъ, господствующій на выставкѣ, какъ бы просвѣчиваетъ, чуется какое то осво
божденіе. Въ хаосѣ обозначилось новое теченіе, уже готовое облечься въ опредѣленную форму, появились первыя ласточки эмоціонализма. Эмоціонализмъ не новость. Литература уже давно вступила на эту дорогу.
И въ живописи, среди молодежи, было нѣсколько забытыхъ попытокъ, но, какъ настойчиво тре
бующее русла теченіе, эмоціонализмъ обозначился лишь въ недавнее время.
Что такое эмоціонализмъ? Эмоціонализмъ — это импрессіонизмъ, дошедшій до синтеза, до обобщенія; въ немъ изъ настроенія рождается эмоція—такъ, какъ отъ природы впечатлѣніе—
въ импрессіонизмѣ. Это цѣлое новое міросозерцаніе въ живописи. Родоначальникъ русскаго
эмоціонализма—Врубель, великій эпическій «тератерный» поэтъ, какъ про него выразился ктото и около него уже намѣчаются другія развѣтвленія эмоціонализма. Наиболѣе ясно опредѣ
лившіяся теченія: музыкальныя эмоціи Судейкина и Сапунова и чисто живописно-пейзажныя эмоціи Кузнецова и Уткина. Отмѣтимъ еще одинъ фактъ: Малявинъ, все дальше и дальше уходящій отъ реализма, въ этомъ году далъ яркій примѣръ своей чуткости къ новому въ искусствѣ; его красныя бабы этого года лишены тонкости и грубы, но въ нихъ есть крикъ и какая-то первобытно-дикая поэзія; на выставкѣ Союза это трубный голосъ апокалипсическаго архангела, возвѣщающій паденіе натурализма. Возвращаясь къ Врубелю, еще разъ отмѣтимъ характерную для него черту, его «тератерность».
Его творчество есть геніальное проникновеніе въ духъ византійства, полное при этомъ какойто стихійной архаичности, образы его не удаляются отъ уже готовыхъ сложившихся эпическихъ идей (Панъ, Демонъ). Въ сущности, по
лета освобожденной фантазіи у него нѣтъ, онъ связанъ этими вѣковыми образами и формами, невидимыми нитями привязанъ къ нимъ и землѣ. Онъ сынъ земли и въ этомъ его сила и значе
ніе. Болѣе молодое поколѣніе менѣе связано этой землей. Она для нихъ уже только лейтъмотивъ, гдѣ-то глубоко въ безсознательномъ. Таковы Судейкинъ и Сапуновъ, П. Кузнецовъ и Уткинъ. Судейкинъ (особенно его «Эротъвъ Союзѣ) тоньше и музыкальнѣе другихъ по краскамъ: его музыкальная эмоція на тему эро
тизма доходящаго до ужаса—напоминаетъ Оскара Уайльда и словно звучитъ болью и томленіемъ му
зыки Чайковскаго. По музыкальности близокъ къ нему болѣе натуралистическій Сапуновъ. Его пре
красный эскизъ къ дуэту Чайковскаго „Ромео и Джульетта1 , заставляетъ слышать музыку. Такого