шеніямъ античности и сознаніе, что лишенъ новЫй человѣкъ старинныхъ правъ на гармонію и что самЫмъ этимъ лишеніемъ уже освобождается творческая сила воображенія, — эти оттѣнки и характеры равнЫмъ образомъ можно открЫтЬ и въ романтическомъ и въ современномъ эстетизмѣ. Готовность увидатЬ въ созерцаніи и въ повседневности разнообразные душевнЫе міры, сохраняя увѣренность въ непреложныхъ идеяхъ, создающихъ свое легкое и свободное теченіе игрою неожиданно возникающихъ, безъ видимой полЬзы погасающихъ чувствъ, еще болѣе сближаетъ обѣ эпохи.
Это сознаніе близости не уходитъ и въ тотъ моментъ, когда обнаруживаются уже недоступныя, неосуществимыя чувства романтиковъ. Когда Новалисъ написалъ въ своемъ дневникѣ, какъ опредѣленный вы
водъ: «Христосъ и Софія!», увѣренно соединивъ достиженіе личной жизни и открывшійся путЬ божественной мудрости, онъ кажется столЬ же далекимъ намъ, какъ романтику, сознавшему себя новымъ, духовнымъ че
ловѣкомъ, казался далекъ чувственно-гармоничнЫй человѣкъ древній. Тонъ чувствованій остался тотъ же, и тѣ же символическіе образы
опредѣляютъ направленіе, но путЬ сталъ болѣе дологъ и крутъ, и рѢже на пути — мгновенія обновляющей силы гармоніи. Скептическій опытъ осложняетъ неизбѣжно развитіе романтическихъ чувствъ, которое не теряетъ отъ этого своей обязательности. Романтическія теоріи оборвались насилЬно. Не продлили, но пресѣкли ихъ и позитивный, огляды
вающійся на естествознаніе идеализмъ, и догматически-классифицирующая, описателЬная исторія искусствъ и, наконецъ, славянофилЬство, оказавшееся прямо враждебнымъ романтической тревогѣ. ТѢ ограничи
тельныя опредѣленія, націоналистическія и догматически религіозныя,
которыми завершилось у насъ развитіе любомудрія, — опасный соблазнъ для вновЬ ощущаемой эстетической освобожденности. Этотъ соблазнъ долженъ бытЬ отвергнутъ еще рѣшительнѣе въ тотъ моментъ, когда въ русской старинѣ открылисЬ художественныя собЫтія, которыми такъ просто было бы оправдыватЬ и націонализмъ и мЫслЬ о зависимости искусства отъ традиціонно воспринятыхъ религіозныхъ представленій.
Это сознаніе близости не уходитъ и въ тотъ моментъ, когда обнаруживаются уже недоступныя, неосуществимыя чувства романтиковъ. Когда Новалисъ написалъ въ своемъ дневникѣ, какъ опредѣленный вы
водъ: «Христосъ и Софія!», увѣренно соединивъ достиженіе личной жизни и открывшійся путЬ божественной мудрости, онъ кажется столЬ же далекимъ намъ, какъ романтику, сознавшему себя новымъ, духовнымъ че
ловѣкомъ, казался далекъ чувственно-гармоничнЫй человѣкъ древній. Тонъ чувствованій остался тотъ же, и тѣ же символическіе образы
опредѣляютъ направленіе, но путЬ сталъ болѣе дологъ и крутъ, и рѢже на пути — мгновенія обновляющей силы гармоніи. Скептическій опытъ осложняетъ неизбѣжно развитіе романтическихъ чувствъ, которое не теряетъ отъ этого своей обязательности. Романтическія теоріи оборвались насилЬно. Не продлили, но пресѣкли ихъ и позитивный, огляды
вающійся на естествознаніе идеализмъ, и догматически-классифицирующая, описателЬная исторія искусствъ и, наконецъ, славянофилЬство, оказавшееся прямо враждебнымъ романтической тревогѣ. ТѢ ограничи
тельныя опредѣленія, націоналистическія и догматически религіозныя,
которыми завершилось у насъ развитіе любомудрія, — опасный соблазнъ для вновЬ ощущаемой эстетической освобожденности. Этотъ соблазнъ долженъ бытЬ отвергнутъ еще рѣшительнѣе въ тотъ моментъ, когда въ русской старинѣ открылисЬ художественныя собЫтія, которыми такъ просто было бы оправдыватЬ и націонализмъ и мЫслЬ о зависимости искусства отъ традиціонно воспринятыхъ религіозныхъ представленій.