Знамя

победы

Дорогой сесны

Лев КАССИЛЬ дЫ давно зага­дали этот день. Мы знали, что он придет. Мы никог­да не сомнева­рею, сегодня заис­кивающе уступают на берлинской улице дорогу вои­185 лет назад… По страницам «Санкт-петербургских ведомостей» Перед нами переплетенный в ко­жу комплект «Санкт-петербургских ведомостей» 1760 года. Перелисты­вая непривычно маленькие, пожел­тевшие от времени страницы этой газеты, часто встречаешь хорошо теперь знакомые названия городови рек Германии, Мелькают наименова­ния «Берлин», «Кепеник», «Спре» (так называли раньше реку Шпрее), «Лихтенбург», «Силезские ворота» и другие пункты в окрестностях Бер­лина, взятого доблестными русски­ми войсками 29 сентября (по старо­му стилю) 1760 года. Первые и достаточно подробные сведения о взятии столицы Прус­син мы находим в «Прибавлении к «Санкт-петербургеким ведомостям» во вторник октября 24 дня 1760 го­да». Сообщения эти даны под заго­ловком «Описание всему тому, что при занятин Берлина войскамиеяим­ператорского величества происходи­ло». Вот отдельные выдержки: … Главнокомандовавший при сей экспедиции граф Чернышев правился от Кепеника по правому бе­регу реки Спре и лагерь занял под самыми пушечными выстрелами непри­ятельских батарей… Неприятель ста­рался гому сильною из пушек стрель­бою воспрепятствовать, имея готовыя на высокиу местах батарен… Но граф Чернышев, несмотря на то, приказал артиллерии майору Лаврову глазную неприятельскую батарею между Берли­ном и дерезнею о Лихтенбургом атаковать и обить» Русская артизлерия в те далекиедня, как и сейчае, зыла более мощной, и приказание Чернышева было быстро хВ то же четырьмя выполнено, тая дерення время и помяну­гречадерскими питулировал, и русские войскавсту­пили в город. «О ежечасных в оба те дни сражениях между легкими войсками не упоминается, а только коротко обявить надлежит, что… всех дел храбрости и мужества поч­ти описать не можно; коротко ска­зать, все и каждый от первого до последнего старались должность свою исполнить». Пруссаки, разгромленные под Бер­лином, начали отступать к западу. Им вдогонку были брошены «лег­кие войска»- казаки и гусары. Не­мецкая «ариаргардия составила око­ло 3.000 человек, но… ни один че­ловек не спасся. В полон взято бо­лее тысячи человек с одним майо­ром и 14 обер-офицерами, а прочие все без остатку порублены». «…Взя­тые в плен майор и офицеры еди­ногласно обявляют, что никогда не видывали большего смятения, как в каковом бежали их войска из-под Берлина…». Сообщаются «Списании» и потери и противника в боях за Берлин. «Свет трудом поверит, что сия столь важная для общего тела полезная экспеди­ция не стбит злешней армии ста чело­век убитыми и что раненых еще мень­ше… Неоспоримо, что неприятель буде не больше, то конечно до осьми тысяч убитыми, пленными и дезертирами по­терял». Заняв Берлин, русские войска унич тожили военные обекты, «Что к про­должению войны служить могло, -го­ворится в «Описании», - оное всё ис­треблено, Все пороховые мельницы око­ло Берлина литейные пушечные дво­ры, также потедамские и близ Шпан­дау находящиеся оружейные и шнаж­ные заводы до подошвы разорены». В следующем номере «Санкт-петербург­ских ведомостей» помешены интересные сведения о военных трофеях. Приво­дится «реестр, сколько в берлинском пейхаузе взято и в армию привезено артиллерии, знамени прочаго, Гаубиц 9, пушек разных - 11, мортир разных - 10. мортирцов - 13, пушек малых - 23, лат­25. в том числе одни вызо­лоченные, знамен - 470, штандартов - 128». нам советских на­родов - русским, украинцам, бело­руссам, грузинам, казахам, евреям, абхазцам, башкирам… Что может быть наглядней, рази­тельней и неоспоримей, чем этот неслыханный крах безумной и бес­славной авантюры? Плюгавый хри­пун, пыжившийся стать трибуном «нового порядка» в мире, беснова­тый кликуша, об явивший себя про­роком, бездарный маляр, вообразив­ший себя баталистом и решивший залявать весь глобуе коричневой краской, а все неугодное ему в ми­ре - утопить в крови, -- моск­вичи недавно получили возмож­ность рассмотреть его на экра­нах кино. В фильме «Освобожден­ная Франция» есть большой кусок, благожелательно и подобострастно заснятый немецкой кинохроникой. Кадры эти не нуждаются в ком­ментариях. Достаточно посмотреть, с каким унтерским самодовольством хлопает он себя по животу, откалы­вая наглые коленца перед киноап­паратом в Компьенском лесу, когда выходит из вагона, где только что были подписаны убийственные для Франции условия перемирия. Те­перь история обернулась, поддавко­леном самому фюреру. Теперь по­хлопать бы себя уже не по животу, а по лбу, да поздно… Гитлер, забиравший с такой наг­лостью европейские столицы, вы­шибается сегодня из своей собствен­ной. Справедливость торжествует се­годня во весь голос пушек, отстаи­вающих доброе начало человече­ских жизней. Вот он, час великой расплаты. Меч вогнан в самое серд­це гадины. Весь мир сегодня с облегчением, переведя напряженное дыхание, взирает на грозную, вели­чественную и простую картину зла наказанного, поверженного во прах. Война подходит к концу. С двух сторон -с запада и с востока - входили в Германию армии Об еди­ненных наций. Кроща бетонные зу­бы дракона, раздвигая стальные че­люсти мощных инженерных соору­жений, возводившихся годами, ло­мая неистовое сопротивление, на­ступала с востока Красная Армия. Все, что еще было в Германии спо­собно воевать, стрелять, драться, бы­ло брошено сюда, чтобы остановить это победоносное движение наших войск. А с запада, проломив фронт, вторглась на немецкую землю ар­мия союзников американцы и англичане. Красная Армия и армии союзников приближались навсгречу друг другу, как сближаются в могу­чем вихре грозовая туча и разбуше­вавшееся море, чтобы слиться B стремительный и мощный смерч. И вот освободительная армия Востока и армия Запада сошлись в центреЫ Германии. Где бы ни жил советский чело­век, как бы далек он ни был сегод­ня от германской столицы, он мо­жет сказать: мы дошли до Бер­лина, мой танк гремит сегодня по берлинским улицам, мой сын мой брат, мой муж входит победителем в германскую столицу; мы возводи­ли под Москвой противотанковые рвы, от которых немецкая армия откатилась до Берлина: мы кроили и шили гимнастерки и шинели, в ко­торых наши воины берут Берлин; мы дошли до Берлина, мы вошли в Берлин, мы там! И идет где-нибудь сейчас Фридрихштрассе какой-нибудь моло­дой лейтенант - москвич из За­москворечья или Красной Пресни и смотрит на улицы немецкой столицы глазами молодого Су­ворова, уже шагавшего по берлин­ским улицам в войсках генерала Чернышева. Не впервые русским входить в Берлин. Но никогда еще поражение Берлина не было таким безмерным. Завтра мы узнаем подробности боев в германской столице. С достным волнением прочтем общение о подробностях штурма, о деталях битвы. Но сегодня, салютуя, радуясь, поздравляя друг друга, мы уже знаем: знамя победы водружено над Берлином. лись, что этот час наступит, Даже в самые горькие, в самые лютые днн войны, когда немецкие генералы хва­стали, что видят сквозь свои цей­совские бинокли советскую столицу (у страха глаза велики, у лжи они еще больше), и тогда, когда Гитлер об явил всему мару, что будет при­нимать парад на Красной площади Москвы, - и тогда мы, глядя, как шагают полки Красной Армии на историческом параде 7 ноября 1941 войск, спускающиеся сваснох войск, спускающаеся с Красной пло на запад, на боевые рубежи, - ве­рили и знали: дойдут до Берлина! В черные дни ленинградской бло­кады у Нарвскихворотлюди думали о Бранденбургских воротах Берлина. В великой битве под Сталинградом, на берегу Волги, бойцы знали, что придут на берега Шпрее. Мы знали: придет день - мы будем там! И вот пришла эта долгожданная весть. Пришла в сиянии востор­женных глаз, в сверкании ракет, в громе оваций и салютующих пу­шек. Красная Армия в Берлине! Кто не знает Можайского шоссе, стремительная прямизна которого выносит тебя на простор Подмоско­вья через западную заставу столицы! Нигде, пожалуй, так близко и не­посредственно не ощущалась у Мо­сквы война во всех ее фазах, стади­ях, приближениях и отдалениях. С первых же дней войны фронтовой порядок подчинил себе все движе­ние на шоссе. Туда, на фронт, на запад, к Минску, к оскорбленным границам беспрерывно уходили ко­лонны автомашин, танков, бензоза­лась на рысях кавалерия… правщиков. Шагала пехота, двига­Потом наступили дни, когда ка­залось, что горизонт вокруг Москвы стал уже и стягивается петлей на горле у нас. Просторная автострада, широкое шоссе, еще вчера ведшее далеко на запад, превратилось те­перь как бы в тупик со слепым, дымным, огненным окончанием, кото­рое все приближалось. Уже нельзя было проехать по этому шоссе до Можайска. Уже рвались берлинские молодчики к московским дачам, злая, рычащая беда с панцырным лязгом надвигалась по шоссе на Москву. Но огнестойкая воля народа, спло­ченность его и мужество повернули движение на Можайской дороге обратно на запад. Повеселели лица у регулировщиков, козыряющих ма­шинам, проносящимся из Москвы вслед за отступавшим врагом. И опять стало легче дышать на Мо­жайском шоссе, и расширились под­московные горизонты, и шоссе уже не томило более своей слепотой. Оно вело далеко вперед, в земли, освобождаемые от злобных при­шельцев. Был день, когда мы, выйдя из Дорогомилова и взглянув на Можай­сное шоссе, уже знали, что эта ма­гистраль может сегодня беспрепят­ственно довести нас до освобожден­ного Минска. Прошли еще дни боев - от мос­ковских застав машины стали ухо­дить прямым ходом на границу, по­том в Польшу, потом к дрогнувшим рубежам самой Германии, а сегодня наши регулировщики стоят от мо­сковской заставы до Курфюрстен­платц в Берлине. Красная Армия взошла на одну из самых великих вершин военной славы. Для немцев этот день дно пропасти, в которую уже дав­но катилась гитлеровская Германия, предел падения, последняя ступень позорного снисхождения в бессла­вие. Они мечтали и уже видели себя в своем распаленном воображении шагающими по Красной площали, по улицам Москвы, и кое-кому из них пришлось впоследствии пройти по московским улицам в пыл пыльной, про­потевшей колонне пленных, а тем, кто уцелел, - видеть сегодня на­ших красноармейцев и советских офицеров на улицах Берлина. Чван­ливые арийцы, хваставшие своей гу­стопсовостью, брезговавшие подать руку татарину, славянину или ев­

Свершилось слово полководца И знамя наше в облака Неувядаемое вьется С несокрушимого древка… Шагают поступью орлиной Знакомцы наши, москвичи, Держа от города Берлина В сраженьи взятые ключи. И слово Сталина и слава По вражьей шествуют земле… Идет последняя облава На подлых хищников во мгле… Весна, зеленые побеги… Цветенья раннего пора… И над Москвою о Победе Поют ночные рупора… Есть слово мудрости народной… Оно твердит: весна-красна! Шагает с песнями сегодня Победы радостной весна. Осип Колычев.

Весна, зеленые побеги… Цветенья раннего пора… И над Москвою о Победе Поют ночные рупора… И музыка родного гимна Над Красной площадью звенит, Где небо пурпурно и дымно От залпов, рвущихся в зенит… Весна - желаннейшая гостья! Шагающий с боями май! Ракет сверкающие гроздья Ты в честь Победы принимай! Отныне мрак Москве неведом, Отныне ночью допоздна Сияньем Сталинской победы Москва моя освещена! А над Берлином -- ночь другая… Там залпы мщения гремят… И, стяг Победы водружая, Шагает Сталинский солдат.

Семья Чикиревых

ECНA… Первые рамы выставле-и ны. Хозяйки моют окна, проти­рая стекла до зеркального блеска. По двору на веревках развешано белье. Возле крыльца девочки красят стол и табуретки. Ря­дом с ними прыгают малыши. По­среди двора вскапывают клумбу. Чуть в стороне две женщины, на­бечевку, закрепляют ее на колышках. Здесь, очевидно, будет новая клумба. Или, возможно, но­вая дорожка, которую обсадят ду­шистой сиренью. Все в этом доме от малого до старого готовятся к встрече Первого Мая.



вспомнился мне, когда в кануя Первого Мая я была в гостях в рабочей семье. Передо мной сидела мать двадцатипятилетнего уроженца столицы, письмо которого, отправ­ленное с фронта весной 1943 года, заканчивалось словами: «Дорогие мои! Посылаю свой фронтовой первомайский приветрод­ной Москве. Мы все уверены в победе, Будет и на нашей улице праздник! - так сказал великий Сталин. С его именем мы идем на запад. Враг еще узнает силу но­вых ударов Красной Армии» Непоколебимость есть следствие уверенности в победе. Ничто, ника­кие преграды и лишения не могли поколебать моральные силы, сло­мить народный дух в суровые во­енные годины. ник… Будет и на нашей улице празд­И вот этот час настал. Домна Даниловна сидит, выпря­мившись, с откинутой назад голо­вой. Мать. Русская женщина. Руки ее не знали отдыха во время вой­ны, Мысли ее были мыслями сыно­вей и мужа. Вместе со всем наро­дом вышла эта рабочая семья в бой, чтобы отстоять родную землю, труд, жизнь, свое будущее. Многое пришлось пережить этой женщине. Она забыла привычный уклад мирной жизни. Миша уехал на фронт, спрятав в ящик стола кисти и палитру художника. Сер­гея Ефремовича направили в один из городов на восток страны. Ведь он старый опытный рабочий, бетон­щик. На новом месте надо было строить завод. Фронт требовал сна­рядов. Сама Домна Даниловна ушла ра­ботать на завод «Красный пролета­рий». В комнате в Донском пе­реулке подолгу не было видно ее дружных жителей. На полке сто­ял затихший будильник. Некому было его заводить. Не считаясь со временем, трудились все Чикиревы. В начале войны четырнадцатилет­ний Коля Чикирев заявился в рай­онный штаб противовоздушной обо­роны, ведя за руль свой велосипед. А весной 1942 года его уже можно было найти в цехе Станкострои­тельного завода имени Орджони­кидзе. Его приняли на работу уче­ником токаря. Он упросил, чтобы его приняли. Он хочет помогать фронту. Чем больше станков, тем больше танков, самолетов, оружия, боеприпасов получит Красная Ар­мия. Молодой Чикирев решил изго­товлять детали для станков. Вер­нувшийся в Москву Сергей Ефре­мович сердечно похлопал по плечу сына. «Подрос наш Коля!», - ска­зал он жене. Будучи учеником токаря, Коля старательно изучал механизм стан­ка, читал технические книги. Став токарем, он непрерывно искал но­вые приемы мастерства. Усовершен­ствовал режущий инструмент. При­менял новые режимы резания. И перешагнул все технологические нормы. На стене висят почетные грамоты. На грамотах различные даты. Это вехи растущего мастерства то­каря, комсомольца Николая Чики­рева. Одно из последних своих заданий по нарезке шпинделей - стальных трехпудовых цилиндров, называе­мых «сердцем станка», - он полнил на 2.166 процентов! Вместо полутора суток он работал полтора часа… Этот богатырь труда, вошедший в комнату, оказался невысоким строй­ным молодым человеком. Мы при­нялись беседовать, пока Домна Да­ниловна хлопотала по хозяйству, накормить сына. Разговари­вая, он поглядывал на яркие розы, на весеннее голубое небо за окном, и казалось, что искорки солнечного света сверкают в прозрачной глуби­не юношеских веселых глаз. Коля, скажите, какой деньвам наиболее памятен? спросила я. -- За время войны?… Какой день? переспросил он и, ни минуты не задумавшись, ответил: -6 ноября 1944 года. Тогда я был в Кремле. Сам не свой от ра­дости ходил я в цехе, когда мне дали пригласительный билет на тор­жественное заседание Московского совета, посвященное 27-й годовши­не Октябрьской революции. Это был радостный день. Я видел Сталина, великого полководца, вдох­новителя наших побед. Вместе со всеми я ловил каждое его слово. Сталин тогда сказал: «Теперь за Красной Армней остаётся ее по­следняя заключительная миссия: до­вершить вместе с армиями наших союзников дело разгрома немецко­фашистской армии, добить фашист­ского зверя в его собственном ло­гове и водрузить над Берлином зна­мя победы». Николай Чикирев поднялся. Мать подошла и прильнула к нему. Об­няв ее, он произнес: - И вот теперь это знамя побе­ды, нашей великой победы, реет над Берлином. Елизавета Ратманова.

Ребята помогают взрослым в предпраздничной уборке. Но им трудно устоять, когда во дворе по­является Виктор Чикирев. Детибро­сают грабельки и глядят с восхи­щением на сверстника. … Смотрите, как быстро Витюш­ка катится. Свою последнюю мо­дель испытывает, говорит Дом­на Даниловна, подошедшая к окну. Прямо немыслимо с ним упра­виться. Строгает, колотит, колеса ладит. Задумал на своем самокате Первого Мая Москву об ехать… Известный среди малолетнего на­селения заводского поселка кон­структор самокатов, он же Витюш­ка, - это младший представитель семьи Чикиревых. У Сергея Ефре­мовича и Домны Даниловны есть еще два сына: Михаил и Нии Николай. В дверь стучат. Хозяйка комнаты смотрит на посетительницу, которая держит в руках букет. Искусствен­ные цветы так хорошо сделаны что они кажутся живыми, только-что сорванными с куста. Это розы - красные, палевые, белоснежные. Тетя Домаша, - говорит жен­щина. - Нельзя ли пока оставить букет у вас? Ведь комнату надо начисто убрать, потолок обмести, пол и окна вымыть… А вот зашла в магазин и купила цветы. Сами понимаете. Большой праздник… Переживания соседки хорошо зна­комы Чикиревой, Она, не прерывая, выслушивает с явным удовольстви­ем каротенькую речь. Такие слова приятно слушать. Вполне естествен­но, что соседка потратилась на цве­ты. Праздник! Они знали, что этот праздничный день придет. - От Миши есть письмо?-ухо­дя, спрашивает соседка. Нет, - отвечает Домна Да­ниловна. Да я на него и не обижаюсь. Придет письмо. Ведь Миша сейчас, наверное, очень за­нят. - А где Миша? Чикирева оборачивается ко мне. Где может быть ее сын? Старший сержант действующей Красной Ар­мии, который оборонял Москву и от самых ее пригородов шел свой­сками по дороге на запад… Мате­ри сейчас кажется и думается, что именно ее сын одним из первыхво­шел в Берлин. Миша, наверное сра­жается на улицах Берлина… - Вот почитайте письмо, какое хотите, - говорит Домна Данилов­на, положив на стол большую пач­ку. Я беру наугад маленький тре­угольник со штампом полевой поч­ты, датированный девятнадцатым апреля 1943 года. …«Здравствуйте, папа, мама, Коля и Витюша!», читаю я вслух пись­мо, уступая просьбе старой работ­ницы, Ее глаза полузакрыты и ру­ки сложены на коленях… «Мишень ка… Хороший ты мой сынок!» вдруг еле слышно шепчет мать. Я продолжаю читать письмо, от­ражающее чувства молодого фрон товика, и невольно мне вспоминает­ся другое время. …Весна 1942 года. Действующая армия. Фронтовой госпиталь. Ране­командиру вран разрешил, наконец, читатькни ги… Однажды я зашла в палату. Мягкий воздух, напоенный арома­том свежей хвой, вливался в ком­нату. Весеннее солнце освещало ли­ца раненых. Никто не обратился, как обычно, с какой-либо просьбой: переложить валик, проверить лиш­ний раз, как лежит повязка, дать воды, поднять выше подушку. Все внимательно слушали. Сапегин читал отрывок из произ­ведения Льва Толстого «Война и мир», сде Андрей Болконский го­зорит, что успех никогда не зави­сел целиком и полностью только от позиций или даже от числасол­дат. На вопрос: «От чего же?» Болконский ответил: «От того чувства, которое естьво мне, в нем, он указал на Тимо­Садегицучтобы ной во - хина, в каждом солдате». На этих словах чтение вдругбы ло прервано молодым пехотным командиром Марченко. В перевязоч­Марченко обычно уговаривал по-хирурга вылечить его как можно скорее. Мы обясняли ему, что гипс еще нельзя снимать, что надо ло­дождать недели две. А потом он безусловно вернется в строй. От того чувства, которое есть мне, в нем… в каждом соллате! повторил раздельно Марченко и чуть приподняв правую руку вгип совой повязке, шевельнул указа­тельным пальцем.

И

. 3. K

СЫН МОЙ!

ПОБЕДОЙ, 

С

Фотокомпозиция О. НИКоЛаЕВА и

ЛанГМаНа.

a­ы

- тинами, Идея германской империи есть идея всемирной монархии…», писал Михайловский о мечтах бер­линских лавочников, возомнивших себя хозяевами мира. «Они - люби­тели насилия, хоть и умеют гово­рить языком цивилизованного об­щества, остаются в душе людьми варварских времен», говорил о них Чернышевский. «Я видел их в Берлине после разгрома Франции, - писал Успенский. - Все эти Фри­цы, Михели, Карлуши-колбасники разбухли от сознания солдатского величия: ходят самодовольные, грудь колесом, морда кверху, усы, словно бычьи рога… К толпе пре­зрение, в глазах что-то зверское… А дальше что будет, когда все пять миллиардов они ухлопают на новые пушки, ружья, палаши, ведь только и думают, как бы, стальной щетиною сверкая, нагнать на всех страх». Успенский ужасался, наблюдая А о берлинский милитаристский гнойник. и гнойник назревал. Карлуши Михели ухлопали не пять, а десят­ки миллиардов на ружья и пушки. Мы слышали их рев в 1914 году и вновь услышали в 1941-м. Берлин был тот же со своим самомне­нием, невежеством, мечтой о миро­вом господстве. Только зубы драко­на стали еще острее, а хищные лапы еще загребистее. Самомнение пере­росло в человеконенавистничество, невежество -- в мракобесие, а мечта господстве - в кровавую аван­тюру Адольфа Гитлера. Это из Берлина мы впервые услы­шали маниакальные призывы об ис­треблении человечества. Это в бер­линском «Спорт-паласе» бесновался ефрейтор, провозглашавший «мир только для немцев». Это в Берлине запылали первые книжные костры, предвещавшие нашествие фашист­ской тьмы на Европу. Это в Берли­не началась подготовка убийц про­ходивших практику в белорусских и украинских деревнях. Не будем описывать Берлин, каким он был эти годМному оккупированных Минске и Киеве. Мы всё помним: и пакостное клику­шество Гитлера, и печи Майданека, и расстрелянных детей на дорогах под Витебском, Конечно, Берлин в - это не только гитлеры, гиммлеры, геринги и геббельсы. Были Берлине и ученые, были поэты. Были, наконец, и про­сто немцы, ходившие на служ­в и бу и торговавшие в магазинах. Теперь мы в Берлине. Знамя побе­В будущем разберутся, какую степень ответственности понесет каждый из них за преступления Германии. Ноко­гда речьидето берлинских поэтах, мы вспоминаем поэтическую тираду Ио­ста: «Как только я слышу слово культура, я спускаю предохранитель моего пистолета». Когда речь идет о берлинских ученых, мы вспо­минаем изобретателя душегубки. А «просто немцев» мы хорошо узнали, когда гнали их за Днепр, за Вислу, за Одер. ды водружено над рейхстагом. Го­род-разбойник еще огрызается, верженный и раздавленный, но с каждым часом вынужден склоняться все ниже и ниже перед величием русского воина. Никогда уже не воспрянет он, как столица смерти и тлена, никогда уже его сломанные хищные зубы не потревожат покой наших детей. Об этом позаботимся мы и наши союзники, весь мир, Европа, наши современники и наши пОТОМКИ.

Берлин

поверженный

-

A­O­ла

ПРИХОДИМ в Берлин не впервые. Пехотинцы и танкисты маршала Жукова вступили в город по стопам героев Семилетней вой­ны. Казаки и драгуны генералов Чернышева и Панина два века на­зад согнули уже шею хищного гер-В манского города. И тогда «народ господ» знал, когда надо произно­сить слово «капут» и на каком язы­ке умолять о пощаде. Тогда еще великий русский поэт и ученый Ми­хайло Васильевич Ломоносов, слов­но предвидя бесславный конец на­всегда обезвреженного Берлина, на­песал свои знаменитые строки: Воюйте счастливо, сравните честь свою Со предков похвалой, которую пою… тоб гордостью своей наказанной Берлин Для беспокойства царств не умышлял причин. Восемь веков стоит Берлин, и не было за эти восемь веков ни одного дня, когда бы слово «Берлин» зву­чало гордо за пределами Германии. Не было у Берлина ни исторической славы Лондона, ни революционных бурь Парижа, ни культурного блес­ка Вены. С XIII века на болотистых берегах Шпрее мелленно разрастал­ся, тучнел, богател этот жадный, казенный, казарменный город, за­таивший в своем каменном сердце вожделенную мечту о господстве над миром. История Берлина - это история Пруссии, пожравшей Германию и мечтавшей пожрать весь мир. Если Кенигсберг был каменным кулаком Пруссии, устремленным на восток, то Берлин был ее мозгом, питавшим разбойничьи мечты Виттельсбахов и Гогенцоллернов, Фридрихов и Виль­гельмов, Их было много в истории Пруссии, этих Фридрихов и Виль­гельмов, - был даже Фрадоих по кличке «великий», которого, однако, как мальчишку, поставили на коле­ни русские генералы, - но чередо­вание имен не изменило Берлина. «Судьбы Германии жалки и пошлы в XVII веке, -- писал Герцен. Ее аристократы все-таки мещане… нет грации, благородства… Безнраз­ственность в Германии доходила до высшего предела, ни малейшей тени человеческого достоинства». То же самое можно было сказать и о веке предыдущем, и о веке последую­щем. Менялись костюмы, менялись прически; менялись правители, но ос­тавался неизменным дух, душа. А что такое душа Берлина? Это ка­зарменный плац, на котором учи­лись маршировать и убивать. И разве не прав был Щедрин, когда язвительно заметил, что Берлин «ни для чего другого, кроме как для человекоубивства не нужен». Ибо вся суть Берлина, все мировое значение его, говорил великий сатирик «сосредоточены в зда­ни, возвышающемся в виду Коро­левской площади и носящем назва­ние Главный штаб». Конечно, были в Берлине и шко­лы, и театры, и музеи, и лаборато­реи, но не они определяли его ха­рактер. Репутацию городу создава­ли не книги ученых, а мундир прус­ского унтера. Понятно, почему эта репутация отталкивала лучших людей Германии. Гейне презирал и ненавидел Берлин, и ни Гёте, ни Шиллер, ни Бетховен не связали свою творческую судьбу с прусской столицей.

Ал АБРАМОВ

Ex

России отлично знали ей цену. «Боже, что это за скучный, ужас­ный город Берлин!» - восклицал Достоевский. Салтыков-Щедрин ос­тавил нам классическое по ирониче­ской меткости описание Берлина. О нем стоит напомнить, ибо оно оста­валось верным многие годы. «Берлин, как столица Прусского королевства, был для всех понятен. Он скромно стоял во главе скром­ного государства и, находясь почти в центре его, был очень удобен в качестве административного распо­рядителя. Несколько скучный, какбы страдающий головной болью, он привлекал очень немного иностран­цев, и ежели, тем не менее, изо всех сил бился походить на прочие столицы, с точки зрения монументов и дворцов, то делал это pro domo, чтоб верные подданные прусской короны имели повод гордиться, что и их короли не отказывают себе в монументах. Милитаристские попол­зновения существозали в Берлине и тогда, но они казались столь без­обидными, что никому не внушали ни подозрений, ни опасений, хотя под сенью этой безобидности вы­росли Бисмарки и Мольтке… В настоящее время от всех этих симпатичных качеств осталось за Берлином одно, наименее симпатич­ное: головная боль, которая и до­выне свинцовой тучей продолжает парить над городом. Все прочее радикально изменилось. Застенчи­сменилась самомн ем, поли­уклончивость - ничем не претензией на все­вость тическая оправдываемой ленское неудачным иностранцев господство, скромность стремлением подкупить мещанской роскошью новых разрядным кварталов и каким-то второ­развратом… будь Берлина… экипажу вслед: тавляешь ператорская мецкие вращается Грудно представить себе что-ни­более унылое, нежели улицы Каждому удаляющемуся так и хочется крикнуть счастливец! ты, конечно, ос­Берлин навсегда!» Русский ум метко оценивал и ту­пость, и алчность, и разбойничьи вожделения Берлина. «Из архивной пыли выкапывается германская им­корона; почтенные не­ученые дуреют; Европа пре­в ежа со стальными ще-

МИ о-

за 1!

.

всей от-

Але

ротами под комчндой подполковника Лабадия занята». Межзу тем другой от­ряд, «выступя из Кепеника, марширо­вал по левому берегу реки Спреи стал у нового города между Потедамскими и Силезскими воротами». Завязался горячий бой. На следу­ющий день, 29 сентября, Берлин ка-

(p

(Со

«Передают ключи от Берлина». старинной гравюры).

Этот эпизод из фронтовой жизни