п. павленко ПОЭЗИЯ И ЖИЗНЬ  Поэт Эффенди Капиев написал книгу о живом поэте, не назвав имени своего ге­роя, Читатель, однако, сразу угадывает его, и предисловие автора, являющееся, как всякое предисловие, попыткой оправ­дать задуманное, нисколько не обманы­вает читательского чутья. «Автор ставил перед собой дерзкую за­дачу показать через поэта прозу жизни, ее течение и бу­ичный колорит»,- гово­рит Капиев, а читатель находит в его кни­ге как раз противоположное показ через прову жизни, е течение н будначный колорит личностн поэта, и именно это-то он и признает за своевольную и дерзкую задачу и именно под этим углом зрения с живою благодарностью прочтет пове­ствование, чувствуя, что прав был автор сказав: «бывает довольно и капли, чтобы ощу­тить в ней соленый привкус моря». Эффенди Капиев был фигу­рой чрезвычайно своеобразной в русской советской литерату­ре. Горец, он писал по-русски. Русский по своей культуре он был весь во власти древней горской поэзии, и его литера­турный вкус, не пренебрегав­ндалем, не ший Байроном и Стендале чуждавшийся старой иранской поэзии, но выросший и окреп­ший на русском стихе от Пушкина до наших дней, всегда склонялся к вол­шебной чистоте устной народной песни­горской песни. Обложка ли пущенной ским дательством. куда-то вдаль, к фольклору, к тому, что многим казалось доживающим последние сроки и уж, во не выходящим из грениц, может нй забвение обреченной экзотики, На этом своем поэтическом пути он встретил жи­вого поэта огромной силы, Это был Су­лейман Стальский. Таким, вероятно, меч­тал стать сам Капнев или такого мечтал он создать своим воображением художни­ка. Жизнь опередила Капнева, Вообража­емый поэт существовал реально, Стих мо­гучей силы в теле упрямца-подвижника уже многие годы властвовал в горах. чатого, и быть может, поэтическим на­следником всего того, что могло опреде­литься в результате двойных усилий. Как иногда случается в поэзии, тем бо­лее, в берущей начало от устной ведомый мог опередить ведущего­из них двоих младший обладал тем, что отсутствовало у старшего,- уменьем владеть русским стихом, и оттого был ближе к печатному станк Имя же Стальского в те годы почти не пересекало границ Дагестана, Стихи его за пределами родины знавали лишь редкие сотни профессионалов. Эффенди Капиев был сам поэтом, В по­исках самого себя он нашел другого, уже сформировавшегося и властного поэта с большою жизнью. И Капиев с самоотвер­женностью истинного поэта склонился пе­ред находкой, Он стал первым переводчи­ком Стальского на русский язык, Голос удреца из аула Ашага-Сталь, в котором не бывали в то время многие из дагестан­ских литераторов, воображавших себя но­ваторами и чуть ли не зачинателями лите­ратуры, пронесся над всей страной и по­корил всех. Оказалось, что в глубине Да­гестана живет великий поэт, которого не­доставало всем нам. Человеком, который осчастливил нас Стальским, был Капиев. Мне и по сю пору его переводы кажутся лучшими, но даже не в этом дело, Нет смысла утверждать что уже никогда и никто не сумеет нам передать стихи ве­ликого Сулеймана с большею силой и по­этическим тактом, чем это сделал Капиев, Важно не забывать другого обстоятель­ства, что Капиев был первым и что в те годы, когда он знакомил нас со Сталь­ским, не было никого сильнее, чем он, да и не могло быть. Капиев переводил Сталь­ского, как он переводил бы самого себя. Он вносил в переводы дух той поэтиче­ской и культурной широты которая была свойственна ему самому, но сохранил и ту своеобычность поэзии, которая была при­суща одному Стальскому, хотя оказыва­лась не чуждой и поэтической натуре Ка­пиева. Будь Стальский счастливой, но случайной встречей, Капиев ограничил­ся бы ролью его переводчика. Так Бунин переведя «Гайавату», продол­жал свой, далекий от Лонгфелло путь ис­каний, никогда впоследствии не испытав на себе влняния со стороны этого столь сильного, но в общем случайного «попут­чика». Поэзия Капиева всадала в море, которое сначала не имело имени Потом он узнал, что это море­Стальский, и этому морю, в котором растворилась его собственная судьба, он отдал всю жизнь. Так определилась его проза, и книга «Поэт» тоже родом из аула Ашага-Сталь, и кажется, что она не произведение од­ного, а запись, летопись, сказание многих, лишь бережно собранное одним. Герой книги не назван, но не будем делать вид, Стальский, гу к бы от этого, «Поэт», вы­Ставрополь­книгонз­Книга записей о Поэт что мы не узнаем его, Это­Наличие имени свело бы кни­мемуарам, и она едва ли выиграла Э. Капиева «Поэт» выросла изв Сулеймане Стальском, но так как старец этот давно жил в душе автора записей в каче­стве поэтического образа, то, оставив в стороне строго очерченные границы биогра­фии, Капиев попробовал напи­сать, каким он мыслит себе образ поэта нашего времени, И в этом-то заключается своевольность дерзкой попыт­ка его. Описывая очарова­тельного сельского старика, устно сочиняющего стихи, припоминая, довоображая и по-своему многое транспочи­руя из того, что он знал из реальной жизнле Капиев создал вдохновенный портрет поэта эпохи. Разве это не Стальский, не Джамбул, даже не Маяков­ский, не Горький? Здесь нто, то от всех и больше всего … от времени.

ПО СТРАНИЦАМ АЛЬМАНАХОВ л. скорино владимировСибирские огни  тый, скромная девочка-подросток, пришед­шая в его бригаду, терпеливо сносящая весь задорный «фасон» избалованного уда­чейпарня и постепенно берущая над ним верх на произзодстве, все это рассказа­но с дружеской полуулыбкой, и персона­жи иной раз оживают, как милые ребята, которых мы часто видим, хорошо знаем,- самоуверенные, задорные, упрямые, воспи­танные нашей Родиной, полноправные уча. стники победы, Неясно, почему рассказ называется «По-сибирски»? В конце рас­сказа юный бригадир говорит героине: «Ты убийственная девушка, Маша!… бьешь наповал…- По-сибирски, - скромно ответила Маша и застенчиво высвободила свою руку». вчил мать будто бы все изображенное в рас­сказе автор считает чисто «сибирским» ялением. Редакции «Сибирских огней» следует бытьвнимательней ко всему тому, что может быть понято «провинциальная ограниченность». Рассказ С. Сартакова «Денка Худоно­гова» мог бы быть неплохой бытовой за­рисовкой, если бы ему не вредила некото­рая наивная претенциозность. Речь идет молодой женщине, жене фронтовика, домашней хозяйке, пошедшей работать на производство под влиянием беседы с ди­ректором завода, на котором работал ее муж. Директор сумел обяснить ей, что ее работа на заводе явится помощью мужу­фронтовику Она идет работать на завод из любви к мужу. Затем она работает, в трудных условиях, на ле­соснвые, а но возращении с этой работы и ее мужа, Рассказчику кажется нелов­ким высказать своей приятельнице похва лу за ееработу, но при прощании онасама «напрашивается» на похвалу; «-А я ду­мала, говорит она,-что вы меня за сплав все-таки похвалите». Тысячи девушек и женщин самоотверженно работали и рабо­тают в дни Отечественной войны в труд­ных условиях, и из рассказа о Денке Ху­доноговой мы не узнаем ничего такого, о 

Утерянная ,,живинка  лону, нигде на на ноту от шаблона не отступая, Об этом говорит весьма убели­тельно хотя бы описание фашистов, хо­эяйничающих в доме Ганны: «Они хвата­ли мясо прямо руками, потом ели смета­ну, веснущатый закусывал соленым огур­цом, а черный рвал зубами кусок розо­вого сала и мотал головой… Подняв гли­няный кувшан с огуречным рассолом, он, обливаясь, выпил и швырнул кувшин о камень», Затем «они загалдели, плюясь, перекрикивая друг друга». Г. Бояджиев на страницах «Уральского современника» выступает в роли нозеллиста Рассказы его обединены общим заголовком­«Зеленый грузовик» и повествуют о приключениях фронтовой бригады актеров. Взаимоотношения героев Бояджиева оп­ределяются каким-то повальным взаимо­умилением. Это состояние у персонажей рассказов возникает с чисто маниловской легкостью как по серьезным поводам, так и по пустякам. Умиляются целой палатой раненые, когда один из артистов обучает некоего Зырянова, по рассказу героя Со­ветского Союза, в главное… заядлого ниста, тяжело переживающего потерю пальнов на руже, нарать на бажне вдзоем; палата ликовала, а Зырянов теперь  рый что ются артисты летчику Черевичному, кото­«поднялся в воздух, бился с фаши­стами… и вот сейчас аплодирует тому в слове «обороноспособность» семь «о». Умиляются бойцы и командиры и тому, что герон Бояджиева нарушают эле­проодвнто омыста гать, что герон спрячутся в укрытия,или канавке, или уж на худой конец лягут на землю. Не тут-то было! Обявив: «Мы актеры, и наше место на сцене», все они скопом зачем-то лезут на «холмик» под самые бомбы, Это вызывает не осужде­ние, а приступ восторга у боевого комшс­сара. Умиляются не только герои, но главное, сам автор и это - самое печальное. Отдел поэзия в альманахе производит менная тема обретает известную конкрет­ность. Чувства, переживания нашего со­временника, участника Великой отечест­венной войны, сражающегося на фронте и в тылу, привлекают внимание свердлов­ских поэтов. Лучшие стиха принадлежат перу поэта­фронтовика Владислава Занадворова, по­гибшего в боях под Сталинградом. Лирический герой Занадворова­один из тех, кто под Сталинградом «стояли насмерть!» Поэт рассказывает о буднях войны, но ронобудни эти величественны, Внутренний мир героической советской женщины, несущей великие тяготы войны в тылу, рисуют Б. Дижур и А. Кузнецова Тыловой теме, теме оборонного труда. ны стихи Н. Куштума, Л. Младко и Конст, Мурзиди. Но эти произведения никьк нельзя признать удачными Они шаблонны по содержанию и языку, вних нет настоящей лирической взволнованно­сти, Особенно серьезный упрек приходит­ся адресовать К. Мурзиди, поэту одарен­ному, которому непростительно высту. пать с подобными стихами, Единственной поэтичной вещью из опубликованного им цикла являетсяястихотворение «Ураль ское солнце». За окнами цеха, где идет плавка ста­ли, разгорается молодая заря, встает ве­сеннее солнце, А в цеху подобно солнцу подымается ввысь в тяжелых ковшах пла­менеющая сталь. Ее, как зарю победы, воспевает поэт. Здесь есть лирический образ, поэтическая мысль, отсутствующие в других вещах Мурзиди. Тыловая тема разрешается у К. Мур­зиди с необычайной легкостью и непри­нужденностью, Автор щеголяет игривым тоном Вот как представляет К. Мурзиди связь тыла и фронта: «Упрямо немцы наступали, Воронеж брали в полукруг, А Мишка делал семь деталей, нажал и сде­лал десять штук», («Мишкипы детали»). Цифры заслоняют все живое в этом сти­хотворении, В «Поэме о любви» мотив «нажал… и сделал» осложнен любовной историей, понять суть которой не пред­ставляется возможным. О героях этой поэмы лучше всего сказать словами са­мого автора: «Герои чувствами согреты, но все же вскользь очерчены, И даже внешне их портреты так и остались неяс­ны». Остается добавить, что критика и пуб­лацистика в альманахе почти целиком посвящены прошлому Урала. Давая об­стоятельные статьи о творчестве Мамина­Сибиряка, о пребывании Короленко на Урале и т. д., «Уральский современник» обходит вниманием современников, Ха­рактерно также, что если в № 8 альма­наха имелся отдел «Кнажный Сверд­ловск», где рецензировались, хотя и не­полно, книги, выходившие в годы войны, то в № 9 этот отдел исчез и сменился отделом «Из истории Урала». Вывод сам напрашивается: «Уральский современник» не оправдывает своего име­ни. Он потерял свою основную тему тему сегодняшнего Урала. В этом причи­на его убогости и явного одряхления, Нет здесь поэтической «живинки», то-есть чувства нового, без чего немыслимо под­линное зскусство.



в. Среди альманахов, вышедших за время Отечественной войны, № 4 «Сибирских ог­ней» выделяется правильно найденным общим тоном, наличием редакторской воли, верного устремления, Это, ден­ствительно, сибирский советский аль­манах, а не просто альманах, выходящий Сибири, В № 4 напечатано несколько интересных, самостоятельных, со следами несомненной исследовательской работы, очерков о прошлом и настоящем Сибири Очерки эти проникнуты духом подлин­но советского патриютизма. Это особен­но относится к «Городу на Оби» С. Ко­жевникова, посвященному истории молодо­го, прекрасного города Новосибирска, Очерк правилен тем, что он не изолирует истории Новосибирска, рассматривает ее связи с общей историей России, с ростом реводюционного движения русского рабо чего класса, Очерк хорош тем, что в нем есть подланная поэзия любви к родному созетскому городу. Интересны очерки С. Маркова «Люди Тихого океана», рассказывающие о силь­ных и смелых русских людях, отважных мореходах, открывателях, пион нако на большой исследовательской работе автора, Содержателен очерк И. Араличева «Бараба», о скотоводческих колхозах отметить, что очерки в «Сибир­о

открывается чудесными сказами П. Бажо­ва, В них писатель показывает горный Урал - край сказочной красоты - и ри­сует поэтические образы умных, смелых русских мастеров В героях П. Бажова воплощен беспокойный дух вечных иска­ний, новаторства. Сказ «Живинка в деле» повествует о молодом мастере Тимохе, какой захотел всем ремеслам обучиться, в каждом деле «за вершанку подержаться», Осуществил Тимоха свою мечту, но ду­шевного спокойствия не нашел; приобре­тенное им мастерство было ремесленным, а не творческим. Понял это мастер, ког­да попал к углежогу деду Нефеду, Ма­стерство Нефеда жило, развивалось. Нау­Нефед и Тимоху не «книзу глядеть на то, что сделано», а «кверху­как луч­ше делать надо», научил в каждом деле аскать его живую душу, «живинку», что «впереди мастерства бежит и человека за собой тянет», И открылось Тимохе, что нет предела смелым нсканиям, творческой выдумке человека-мастера. Альманах «Уральский современик»   Но что такое творческая смелость? Не безудержный ли это полет фантазии? Нет, отвечает Бажов в сказе «Чугун­ная бабушка» это прежде всего вер­пость правле жизнн, это чувство новего, из каслинских мастеров художественного литья, невмоготу стало отливать то «пар­ня с крылышками на пятках», то разных там «Еркулесов да Лукавонов» и захоте­лось «простое показать». Мастер вылепил свою соседку, бабку Анисью за пряжей, великую пожено в ловными фигурами «Еркулесов да Лука­вонов». Вот этого-то чувства нового, этой-то «живинки», о необходимости которой для некусства столь поэтически говорят сказы П. Бажова, мы не находим в произведени­ях большинства участников альманаха «Уральский современник». В альманахе нет крупных прозаических вещей, которые показывали бы сегоднящний Урал. Герон­подвиги знаменитых уральских мастеров­изобретателей, новаторов - все, чем сла­вен советский Урал, не нашли отражения и в рассказах, заполняющих страницы альманаха. Новеллисты «Уральского со­времениика» вместо того, чтобы познать поэтически раскрыть новые явления ре­альной жизни, предпочитают бежать в об ласть лчтератуоных условностей. За ис­ключением покойного А. Савчука, фронто­вика, чьи рассказы представляют обработ­ку записей из дневника, все остальные авторы пишут о том, чего они по-настоя­щему не знают. Сидя в глубоком тылу, они повествуют о фронтовой жизня, о бы­те люлей в немецкой неволе, представ­и себе все это чисто умозрительно нымитературными персонажами вместо живых людей. Престарелый профессор в рукопашной схватке убивает трех молодых здоровых вооруженных немцев, предварительно от­няв у одного из них автомат (О. Иванен­ко, «Жазнь»). Как происходит это чудо? Автор дает ценное разяснение: профес­сор «стрелял, стрелял, ничего не пон мая, не помня себя». Но читатель справедляво не веит в этот подвиг, За ним не чув­ствуется реального, живого человека. и В основе рассказа Ю. Хазановича «Ха­та» лежит сюжетная схема, традици­онная для новеллистики первого го­да войны: колхозница из-за новой хаты остается при немцах, а затем сжи­гает хату вместе с фашистами. Взяв ста­рую схему, автор не потрудился внести в нее хоть что-нибудь новое, свое, Он сконструировал рассказ по готовому шаб­

За поэтическими новеллами, из которых, не Приятно ских огнях» не шаблонны, далеки от стан­дарта пов дарта поверхностных или декламационных рассуждении, «сдобренных» несколькими фактами: нет, это вполие литературные, грамотные вещи, показывающие, что авто­ры относятся к очерку, ка к труду ие тателя материалом. Просто, содержатель­но написаны заметки А. Коптелова под общим названием «Расставание» посвящен­ные молодым сибирским поэтам-фронтови­кам, павшим в боях за родину. Юбилей А. П. Чехова «Сибирские огни» отметили, напечатав дельную статью C. Кожевникова «Сибирская страница в рабочих, колхозников, интеллигенции. Вид­но, что авторы «Сибирских огней» умеют неследовать жизнь, видно также, что у редакции есть характер, воля: пусть же это будет использовано для создания об­разов героических тружеников нашей стра­ны, новаторов и патриотов. зя Мы начали нашу рецензию с отдела очерков «Сибирских огней» потому, что в нем больше поэзии, чем в отделах поэзин и художественной прозы. Исключение представляют немногие вещи, из них пре­романа покойного Павла Кучияка, хорошо переведенные Аполлинарней Кучияк А. Коптеловым. Мы встречаемся здесь с той тайной поэтической простоты и чи стоты, которая так поражает нас в луч­ших произведениях народного этоса Не не подчеркнуть литераторского умен А. Коптелова, сумевшего написать очень сжатое и очень содержательное предисло­вне к переводам из Кучияка. «Сибирских огней», посвященная современности, представлена тремя рас­сказами. Рассказ Глеба Пушкарева «Боль­шое слово» страдает манерностью, искус­ственностью в стилизации «сказа», - под­ражанием когда-то «модной» и давно уже ставшен арханческой для советской лите­ратуры форме, Прекрасный жизненный ма­териал нашей действительности, - массовое однако, все, надо признать, одинаково хороши и законченны, встает сложная, ум. но и остро поставленная проблема един­ства жизни и поэзии и органической сли­янности поэта с жизнью. На буколических примерах колхозной действит с ито наманых, рисуется поэт-работник, поэт-труженик, участник общего дела, его певец, его ходатай и защитник, поэт-ор­ганизатор жиэни, поэт-вождь, стихами строящий человеческие души. Композиционная сторона книги чрезвы­чанно своеобразна, Это собрание малень­ких жанровых этюдов, коротких притчей, тат или «Шехеразада».  Капиев не изменил фольклору даже в выборе композиции своей книги, Он вы­брал именно ту манеру, которая сложи­лась в итоге многовекового устного рас­сказывания, когда рассказчик и является подлинным автором материала, может быть, созданного не им самим, но это не имеет значения. Рассказчик раскладывает мозаику темы не всегда одинаково, но каждый раз исходя из учета своей аудитории и той идеи, которая в данный момент обединяет его с аудиторией. Притчи связаны с идеей не внешне, не сюжетно, а внутренне, порядок их можно менять, общее впечатление создается не последовательностью, а его внутренним, эмоциональным рисунком. Огромное значение будет иметь книга Эффенду Капиеза при изучении личности Сулеймана Стальского, хотя, повторяем, сам автор не настаивал в предисловии, чтобы его работа воспринималась биогра­фически точно. Это не биография, а легенды о Сулейма-Проза не, но легенды, очень близкие к правде, даже и в том возможном случае, когда они выдуманы.Это­поэтическое пособие для понимания поэта, и таким оно надолго останется в читательской памяти. Книга притчей «Поэт» являлась той смелой заявкой на собственный голос в искусстве, которая открывала молодому





№ 4 «Сибирских огней» открывается рассказом Александра Мисюрева «Дедова сабля», Рассказ привлекает внимание но­визной материала из ясторического прош­лого Сибири: авторповествует о грубостии издевательствах над казаками немецких чч­новников на царской службе в царствова­ние Петра III. Недостаток рассказа визве. стной упрощенной «прямолинейности» за. мола некоторой смодерцизации» про­илого и опяттаки стилизации «сказа», которая придает рассказу оттенок и ис­кусственности, и примитивизма, И вместе с тем, есть в рассказе нечто живое и прав­дивое. Историческому прошлому Сибири посвя­щена и поэма Игнатия Рождественского «Стража Мангазеи»- о борьбе русского правительства с проникновением немцев в Сибирь. Эпиграфом к поэме служит отры­вок из соответствующего царского указь 1619 олоевописность колорит времени и места, Но ей придает унылость интонационное однообразие, не­оправданное введение старинных речевых оборотов, смешанных с сугубо современ­ными, вредит поэме также некоторая «мо­дернизация» чувств и мыслей наших дале­ких предков, слишком «сознательный» и ясный государственно-патриотический ра­зум у героини поэмы, жены одного из стрельцов, чей подвиг в борьбе с немца­ми изображает автор. Стихи, напечатанные в № 4, не радуют, за исключением отдельных строк, может быть, отдельных строф.



поэту Эффенди Капиеву многообещающую патриотическое движение колхозного кре­стьянства, жертвующего свои сбсрежения для усиления военной техники, - испорчен арочитой «литературной» наивностью наро слащавостью в передаче мыслей и чувств героя рассказа, старика-колхозника, жерт­вующего сто тысяч рублей в фонд оборо­ны. Стилизованная наивность героя рас­сказа доходит до того, что он так к при. меру, рассуждает: «Николай писал: техни­ки мало, Неужто, Иван Лукьяныч, не най­дем мы этой самой техники? Да пусть го­сударство с нас все возьмет. Отдадим, только пусть технику эту покупает Раз­ве мы пожалеем. Как думаешь, найдем технику?» Это представление о государстве, «по­купающем» технику словно в каком-то ма­газине, разумеется, придумано автором и представляет собою, так сказать, «чистей­шей литературщины чистейший образец»: любому нашемуколхознику, разумеется, хо­рошо известно, что военная техника не по­купается ни в каких магазинах, и не «ищется» где-то. Быть может, появление в «Сибирских огнях» очерков о том, как и какими людьми производится эта тех­на предприятиях Сибири, была бы по­лезна и Глебу Пушкареву вместе с его «стилизованным» выдуманным старичком. Пушкарев, несомненно, может хорошо ра­ботать и посадил себя на диэту худосочной «литературщины». Рассказ А. Брайко «По-сибирски» яв­ляется единственным напечатанным в «Си­бирских огнях», произведением, посвящен­ным жизни большого завода в дни войны. Это­правдивая, не лишенная юмора и теплоты зарисовка жизни и быта совсем юной молодежи, впервые пришедшей K станкам. Молодой парень, знаменитый, ис­кусный токарь, самолюбивый и франтова­дорогу. Поэт-горец, прославленный переводчик Стальского, сформировался и как инте­ресный русский прозаик, пишущий о своем нсконном на языке, чужом по крови, но единственно родном по культуре. Это явление ново и богато возможно­стями. Оно - порождение советского строя и той ленинско-сталинской дружбы народов, которая создает нам новые реаль­ные возможности выражения нашего един­ства и глубочайшего духовного братства. Эффенди Капиев был пионером в этой новой для всех нас области. Его поэти­ческие средства только приобретали зре­лую силу, В дни Отечественной войны Капиев, даже будучи больным, рабэтает в красноармейской газете на Северном Кав­казе, Ему суждено было создать отлич­ные книги. Он был еще весь впереди. И не только по-человечески, но и более того, профессионально жаль, что так ра­но ушел от нас талантливый и энергичный писатель, на долю которого выпало рас­крыть нам тот неизвестный мир устных литератур, из недр которых встали такие гиганты, как Сулейман и Джамбул. 

иНечто свежее и ощутимо-искреннее мелькает в стихах Елизаветы Стюарт, Василия Федорова, Владимира Вихлянцева, но именно «мелькает», а не оседает плот­но и весомо, как подлинно поэтический образ.



«Уральский современник». альманах Свердловского отделения Союза совет­ских писателей, №№ 8 и 9. 1944.



ИСТОРИЯ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ лому романтизму (Эдгар По, Готорн, Мельвиль). публицистам и 40-х гг. (Эмерсон, Торо и др.) и, наконец, писателям, связанным с общественным движением против рабства (Уиттер, Би­чер-Стоу). Тому предпослана общая ввод­ная глава, говорящая о характерных чер­1ях развития американской культуры. Ав­торы - старшие научные сотрудники ин­ститута А. Елистратова, Т. Сильман и А. Старцев. Институт мировой литературы им. A. М. Горького Академии наук СССР подготовил к печати первый том «Исто­рии американской литературы». Книга на­чинается с обзора литературы ранних пу­ританских поселений в XVII веке и закан­чивается серединой XIX века. Важнейшие главы посвящены литературе американ­(Франклин, Джеффер­сон и др.), раннему американскому роман­тизму (Вашингтон Ирвинг, Купер), зре­

Форсирование Дуная у Будалешта.

ГАПОШКИН, (Студия им, Грекова).

Художник В.

Советский писатель в  Понятно волнение, с каким Константин Симонов вступил на югославскую землю. Помимо достаточно острых и возбуждаю­щих впечатлений военного писателя-кор­респондента, попавшего в необычную об­становку партизанской войны, необычным также было сознание, что находишься на незнакомой славянской земле, что встре чаешь людей, с которыми состоишь в род­стве, но которых впервые видишь. В этой незнакомой среде Симонов преж­де всего искал и находил свое родное, близкое, русское. Оно было в самой при­роде Южной Сербии, в полях чужих и как будто своих.

В сербской дереввне Симонов, слушая тяжный напев старинных песен, вспоми­нал о Пушкине, о глубоком интересе ве­ликого русского поэтак песням запалных славян. В небольшом городке Прокупле он стоял перед памятником войны 1914 го­да: «Большой бронзовый орел на серой гранитной пирамиде, а рядом, каким-то чудом сложенный за один день из наспех обтесанных серых камней, высился второй памятник; двум русским танкистам - ка­питану Седельникову и старшине Шору, погибшим за освобождение этого города. Памятники стояли почти рядом, и брон­зовый орел на большом памятнике как бы принимал могилу этих погибших здесь русских людей под свои распростертые крылья». На митинге в Нише, только что осво­божденном, Симонов вспоминал о братской могиле русских солдат, погибших в 1877 году в боях за свободу Балкан, Вспоми­нал, с каким волнением расспрашивал его в Софии митрополит Стефанo Киеве, в котором он когда-то учился: «Ну, как у вас там в Киеве? Что с Крещатиком? Не­ужели, правда, его взорвали немцы?» И тут же в памяти Симонова вставал сын одного из видных вождей югославского освободительного движения,- он потерял руку в боях под Москвой, О многом мог вспомнить советский русский писатель, находясь в Югославии. Если не забираться далеко в глубь общей память о славном Кирилло-мефодиевском братстве, основанном почти сто лет назад Костомаровым и Кулишем,- они пропа­гандировали культурное сближение сла­вянских народов и внушили великому украинскому поэту Тарасу Шевченко вдох­новенные строки о братстве славян. Встает в памяти светлый образ чудес­ного русского писателя Всеволода Гарши­на. С винтовкой в руках он пошел осво­бождать братские народы на Балканах и был ранен в бою. Глеб Успенский сопро­вождал в 1877 году русских доброволь­цев, как корреспондент передового жур­нала. Русская советская литература обладает благородными традициями в сближении славянских народов, Лермонтов сделал

про-серба Вулича героем своей повести. Тур­генев избрал болгарского патриота Ин­сарова, чтобы воплотить черты мужества, решительности, нравственной красоты. «Югославская тетрадь» Симонова знамена­тельна. Он первый советский русский писатель, посетивший Югославию во вре­мя войны, Его небольшая книжка проник­нута теплым братским чувством славян­ского родства, Она говорит о высоких задачах, которые стоят перед советской литературой, Знакомство, завязавшееся в общих боях за Родину, должно быть за­креплено общей культурной работой. Интересны и значительны те страницы в книжке Симонова, где показана нара­стающая дружба между сербскими и бол­гарскими патриотами, Это -- новая поло­са в истории Балкан, Враги славянства прилагали все усилия к тому, чтобы пе­рессорить между собой славянские наро­ды, Это удавалось в течение ряда деся­тилетий. Наладить дружбу было трудно. Но она налаживается теперь под прямым влиянием Красной Армии и советского народа. Симонов присутствовал на встре­чах сербских и болгарских офицеров. Не­которые были знакомы и раньше. Они уже воевали вместе в общих рядах интер­национальных частей в Испании, Этот за­мечательный факт дал Симонову материал для простой и трогательной новеллы. В «Югославской тетради» собраны кор­респонденции-очерки Симонова и неболь­убедился в том, какое место русский на­род, его литература, его борьба за неза­висимость занимают в жизни родственных славянских народов. Имя Сталина извест­но в самых глухих селах Югославии. Красную Армию любят там, как свою. Освободив славянские народы на Балка­нах от немецко-фашистских захватчиков, от вековых угнетателей славянства, Крас­ная Армия заложила основы сближения, дружбы, братства славян на началах пол­ного равенства в отношениях, взаимного уважения, взаимного понимания. Литературная газета 3

то там, то здесь в строфах мелькали зна­комые слова: Сталин, Россия, Тито, побе. батальоны, И, тем не менее весь строй песен уходил в глубокую древность. Мно­говековая история угнетаемого, но гордого народа звучала в них… Теперь запевалами были партизаны. Они пели одну за другой песни, родившиеся в эту войну, - простые, прозрачные, иног­да наивные. И нам, русским, находившимся в эту минуту далеко от дома, становилось тепло на сердце оттого, что почти в каж­дой песне упоминалась далекая Россия. В песнях то рассказывалось о том, как русские храбрецы разбили швабов у Ста­линграда, то о том, как русские скоро придут и помогут югославам, то просто в припевах упоминались имена наших пол­ководцев». Так нарастало, оформлялось в душе Си­монова чувство родства с этой страной, с этим народом, о которых он, конечно, знал и раньше, по книгам, но связь с ко­торыми он лишь теперь почувствовал с новой силой. И он гордился тем, что русских знают, любят в Югославии, тепло встречают, привечают, как родных. Симонов встретился с народным героем Тито. Превосходный литературно-художе­ственный портрет, сделанный Симоновым, известен читателям наших газет. Тито знает Россию. «В 1915 году, раненный на а поле боя, недалеко от города Ардатова. один год». Может быть, он еще жив до сих пор, этот старик,- отдавшись воспоми­наниям, неожиданно говорит маршал, Вы спрашивали о моей юности, Она кон­чилась именно там недалеко от Ардатова. Именно там мне исполнился двадцать

Югослав СВИИда, по два года ждавшие нас за вражеской чертой». Но не только русские черты встречал Симонов в природе, в быту, в языке юго­славского народа. Он всюду встречал рус­-ских людей, Он узнал в партизанской сербской дивизии, что «уже несколько ме­сяцев делят с партизанами все тяготы и испытания двое русских добровольцев хирург Синодов и медсестра Лиза Кирья­нова…» Симонов познакомился с ними. «Синодов - такой типичный русский врач по всему своему внешнему виду, что его даже странно было видеть в югославской форме, и краснощекая медеестра с милым курносым девичьим лицом». Советский боец, выписавшийся из гос­питаля, отстал от своей части, Дооняя ее, пристал к сербскому партизанскому отряду, У Симонова, как офицера, красно­армеец проснт разрешения временно вое­вать в рядах партизан. « Разрешите, товарищ подполковник, я пока с партизанами пойду, - настаивал боец. - Мы с ними друг друга очень хорошо понимаем. А вперед пойдем, так и до своих частей доберусь. Аг Что было ему ответить? - Хорошо, - сказал я». из югославских корпусов, высокий усатый полковник, «сильным и мягким тенором затянут с каким-то особенно милым ак­Страна моя, Москва моя, самая любимая, Когда он кончил, все ему долго апло­дировали. потом хором запели старую солдат-

Д. ЗАСЛАВСКИЙ

кие по сию пору носят и у нас в дерев­нях, особенно на севере». Язык сначала показался чужим, непо­нятным, хотя и есть в нем родные звуки. Вскоре оказалось, что и язык близкий, - его нетрудно понять, им легко овладеть. «С непривычки трудно в первые дни уловить смысл близкой нам и все же не сразу понятной сербской речи, Но когда читаешь глазами, то нет нужды в пере­водчике, чтобы понять простые надписи над сельскими могилами, «Михаил Петрович жил 27 годин, умер яко ратник в 1913 году». Этот, очевидно, был солдатом еще в балканскую войну. А вот и другой крест: «Петр Жавкович жил 31 год, умер яко ратник в 1914 го­ду». Это уже та, прошлая война с нем­цами». Совместными силами части Красной Ар­мин, югославские войска, болгарские от­ряды, партизаны освободили от немцев Ниш. Ночью Симонов вышел на улицу. «Партизанский патруль остановился у ворот одного дома. из патрульных. И только теперь я заметил рядом с со­бой двух сидевших на скамесчке старух. -Смотрим, - сказала одна из них. Поднялась, дотронулась обеими руками мон! до шинели партизана и сказала со счаст­ливой слезой в голосе: - Сладкие вы И прозвучало это совсем по-бабьи, по­русски, как где-нибудь в день встречи наших войск в разоренной Вязьме или спаленном Смоленске. А другая старуха сказала сурово, с упреком показав на развалины, тянувшнеся вдоль всей улицы: -Долго же вы не приходили,ох долго! И это восклицание свова напомнило 

«За деревней нам открылся вид на окаймленные горами, широкие, уже опу­стевшие поля со срезанными стеблями ку­курузы и полосками сжатой пшеницы, Не­большое стадо коров тихо позванивая ко­локольчиками, нагнув морды, двигалось по еще зеленому лугу, и пастушонок, с длинной плетью и в надвинутой на самые шел глаза большой сзади В этой мирной, чем-то немножко печаль­ной, картине было тихое русское очарова­ние, и только громоздившиеся кругом го­ры заставляли вспомнить, что это хотя и родная славянская, но все-таки далекая земля». Это «русское очаро чарование» владеет Симо­новым на а всем протяжении его очерков. Оно сливается с очарованием от югослав­ских партизан, от замечательных югослав­ских деятелей-патриотов, от югославских женщин. Внимательно и любовно вгляды­вается Симонов в быт сербского народа и всюду находит общие с русским наро­дом черты, На югославских партизанах «суконное английское обмундирование впе­ремежку с домоткаными рыжими кресть­янскими армяками, такими же точно, ка­«Югославская Москва,

скую песню, у нас давно забытую: Эй, комроты Даешь пулеметы, Даешь батарей, Чтоб было веселей! Русские люди, узнавшие сербов, сербы, знакомые с русским народом, - о них с любовью рассказывает Симонов в своих очерках, Он внимательно наблюдает то новое что рождается в огне Отечествен ной ойны. ских людей, вов. с Отечественной для совет­Отечественной для югосла­этой новизной славянского брат­ства воскресают воспоминания о прошлом,   Пели лихо, с присвистом, по-солдатски». С увлечением слушал Симонов старин­ные сербские песни в деревне у костров. «Старинные песни перемежались с новыми,

Константин Симонов. тетрадь», «Советский писатель», 1945.