в. шкловский МЕЛКОВОЛЬЕ - дорослях, доской, похожей теперь на пе­ристые жабры дельфина». Дельфин не имеет жабр, потому что он честное млекопитающее и поэтому нн­что на свете не может быть похоже на его жабры, хотя бы даже и на перистые. Вероятно, Вадецкий даже видал дельфи­нов, Но он пишет не так, как видит и то, что видит, и на смешной ошибке видна мнимость беллетризации факта. У автора нет воздуха. Вот приплыли девушки: «С борта спускали шлюпку. По­лучив разрешение, часовой рывком спрыг­нул к трапу и втащил на него девушку вместе с доскою, с палками и путами вокруг ног ее. Он промок сам держа ее в руках, твердил радостно и недоуменно­Если уже давать человеку слова, то надо найти их. Слова, которые предлагает то всяко, всяко бывает… Ах, ты мать моя, пречистая!» Вадецкий, могли быть сказаны, но это не что надо запоминать. Лучше рассказов Вадецкого повесть его под названием «В морях твоя дорога», Это повесть о лицейском товарище Пушкина­Федоре Матюшкине, Федор Матюшкин - человек замечательный. Он ушел в море, плавал вокруг света под начальством Го­ловнина, участвовал в экспедиции Вранге­(«Современник», 1840 год). Прекрасно писал и сам Матюшкин, Чу­десно описан у него переход огромных стад оленей через верховье Анюя. В книге о великом путешественнике на­до дать не только, что он видел, но и как он видел. Вадецкий торопится и пишет в то же время неконкретно: исхождению, тем, сывал мороз: «Караван облаком, отделяется и от сжимаясь мгновенно воздух легкий который ласа Только редка медленным след, показан чиновником. Между как писал этот Врангель, как он опи­всегда бывает окружен густым образующимся из пару, который не только от живых тел но снегу, ибо здесь самый снег дымится, от ужасного мороза… Пар превращается в миллионы то­неньких ледяных игл; они наполняют весь и производят в нем беспрерывный шорох, похожий несколько на шум, мы слышим, раздирая кусок ат­или толстой шерстяной материи… мрачная птица зимы - ворон из­рассекает оледенелый воздух слабым крылом; тонкая полоса пару­оставляемый ее одиноким полетом». «Бескрайное однообразие пути, То ледя­ные торосы, то заводи по льду - тихие голубые озера (на самом деле всего-навсе­го река Большой Анюй) то ветры, заме-

Борис СОЛОВЬЕВ

Непреодоленное ученичество че». Ощушение от стихов Дудина зачастую такое, что автор слишком мало работает над ними, удовлетворяясь первым пришед­шим в голову образом, первым словом,-- лишь бы оно было броским, эффектным. Возьмем к примеру стихотворение «Ро­мантика», Каждая строка звучит казалось бы, выразительно образы набросаны реши­тельной рукой, но при ближайшем рас­смотрении картина поражает своей несооб­разностью, обилием промахов, неточностью каждого мазка. Если, при некотором усилии воображе­ния, и можно представить себе что крючья «входят в раж» (хотя это и мало удачный образ), то выяснить, что в точности автор хотел сказать двумя последними стихами, не представляется возможным. Порой автор проявляет поразительную неразборчивость в выборе средств художе­ственной выразительности,- он падок на чисто поверхностные эффекты, которые ка­жутся ему почему-то соблазнительными. В руках мелькают карабины, Багры и крючья входят в раж,- Дубовый корпус бригантины Охватывает абордаж… Я снова все переиначу, Как думаю и как хочу, Перестрадаю, переплачу, И дань тоске переплачу B Ленгосиздате недавно вышла книга стихов «Костер на перекрестке» Михаила Дудина, одного из представителей моло­дого поколения поэтов, выросшего на вой­не, воспитанного ею. Лучшие стихи книги посвящены войне. Они обнаруживают и одаренность автора и его реальное знание военной жизни, и его темперамент бойца и поэта. Значительно и полновесно звучат слова о солдатской, нерушимой дружбе: ния. Мы обещаний крепких не давали И в верности друг другу не клялись, Не это дружбе настоящей мера. Пусть это так. Но между нами есть Какая-то неписанная вера И на крови замешанная честь. В стихах о дороге, которую прошла гвардия, о суровом воинском труде видно умение автора запечатлеть большой жиз­ненный опыт, мужественный дух бойца, в них видна наблюдательность поэта и его стремление к лирической точности описа­Был ветер свеж. Рассвет лилови розов. и вот тогда-то увидали мы За бреющим полетом бомбовозов Седые вертикальные дымы. Мир стал глухим, и сплошь, без передышки, Над рябью обожженных пустырей Сверкали фосфорические вспышки Бесчисленных тяжелых батарей. Опыт войны здесь выражен убедитель­но, картина боя набросана точными и рез­кими штрихами, свидетельствующими о на­Еще не унесла его останки Холодная весенняя вода… блюдательности автора, В таких стихах, как «Весна», выражена способность авто­ра зорко всматриваться в жизнь природы, любовь к ней, жизнеутверждающее начало, такое характерное для воина нашей армии, связанного со всей жизнью страны с жиз­нью природы. …В этот лес пришел захватчик, - вот он лежит с пробитой головой и жавленной свастикой: Природа, так же, как и человек, умеет залечивать свои раны и, охваченная ощу­щением весны, уничтожает последние сле­ды боев, гремевших в этом лесу: Уже расцвел подкошенный орешник, Заплыл смолой в стволе соены свинец, И в чудом сохранившийся скворешник Веселый возвращается скворец. Малиновка у ржавого лафета Свила гнездо и вьется у гнезда, с рассвета… с виду знаки пробуждения природы, сви­детельствующие о ее великоленной и не­истребимой силе, наполняющей душу счастьем. Среди произведений молодых фронтовых поэтов стихи Дудина выделяются своей живописностью. У него зоркий и жадный глаз художника, уменье изобразить, ос­мыслить большое явление через яркое многообразие удачно и точно увиденных деталей.

В 1814 году вышла книга «Примечатель­ные происшествия, случившиеся в настоя­щую войну с французами». Эта книга собрана из боевых эпизодов. Достопамятные происшествия даны без украшения. Вот одно из них: «Екатеринославского кирасирского полка унтер-офицер Андрианов в день кровопро­литного и славного для России сражения, происходившего в 26 день августа 812 го­да, каходился при особе мужественного и неустрашимого генерала князя Багра­тнона и хотя был везде, где смерть пере­летала из ряда в ряд, но ничего более не делал, кроме возил за князем зрительную трубу и географическую карту и даже вида не показывал, что хочет сражаться, Но увидев, что бесстрашный Багратион тяжело ранен и уже хотят вести его с по­ля сражения, храбрый Андрианов смело подошел к достопочтенному своему полко­водцу и вытянувшись сказал: Ваше сия­тельство, наш полк был два раза в атаке; Вас везут лечиться. Позвольте мне поров­няться с моими товарищами Военчоначаль­ник дал позволение воину. Андрианов вви­ду тысячи пустился в неприятеля, как стрела, врезался в ряды, перебил многих и сам пал под ударами на поле чести, О великий народ российский! Ты превзо­шел все народы вселенной любовью к оте­честву и приверженностью к родине». Здесь точно имя, чин, место боя и под­виг. Это запись. Здесь нет попыток укра­сить пронсшествие, кроме нескольких слов похвалы, и тоона только заключает рассказ, Таких записей много во время войны, Для того, чтобы быть превращенными в искусство, к этим записям мало прибавить пейзаж, мало рассказать, например, как выглядело поле Бородинское, какова была лошадь под храбрым Андриановым, Нужна иная работа, Нужно сделать вещь общей, вывести ее из высокого случая. Аристотель писал в «Поэтике»: «Исто­рик и поэт различаются не тем, что один говорит стихами а другой прозой, Ведь сочинения Геродота можно было бы пере­ложить в стихи, и все-таки это была бы такая же история в метрах как и без ме­тров, Разница в том, что один рассказы­вает о проиешедшем, другой о том что могло бы произойти. Вследствие этого поэзия содержит в себе более философ­ского и серьезного элемента, чем история: она представляет более общее, а история­частное». Про Андрианова можно написать пре­восходно, но можно подделать запись его подвига под рассказ. И это будет беспо­лезное для историн и для поэзии дело. Книга Б. Вадецкого «Шторм» вышла сейчас в издательстве «Советский писа­тель». На подзаголовке написано: «Морские рассказы», на обложке - белые волны на слабозеленом фоне, внутри - несколько небольших рассказов и повесть. Вещи, про которые рассказывает Вадец­кий, интересны, и жалко, что у людей, ко­торые совершали подвиги, автор изменил имена. Рассказывается о девушках, кюторые шли в бой сменяя друг друга, рассказы­вается о матросе-украинце, который взор­вал себя на авиационной бомбе, чтобы не итти в плен, о героической грузинской семье, о подвигах подводников и об исто­рии одной землечерпалки в Азовском море которой пришлось итти в боевую службу. В горн произведения вошел высокий ма­териал, но в горне не было огня. Рассказывается в книге о том, как де­вочки-рыбачки плыли по холодному морю от немцев на досках плыли долго, гибли, наконец приплыли, Рассказ идет торопли­во. Он едва закрашен и разбит на реплики. Иногда эта роспись безграмотна. Рыбачки подплывают к канонерке Напи­сано, что море явно грозовело: «Канонер­ка стояла на рейде, Ольга подплыла к трапу и умиленная, глядела на часового, приподымаясь вместе с осклизлой, в во­О МЫОЛИ И 1



Владимир Назор - известный хорватский поэт. Во время германской оккупации В. На­зор, несмотря на свой престарелый возраст, бежал из Загреба к партизанам. С народной армией маршала Тито Назор сделал ряд трудных походов и написал об этом в своей книге «Партизанские песни», Одну из этих пе­сен мы печатаем ниже. Владимир НАЗОР НА ВОЛЧЬЕМ Под небом огненным с хребта спустившись, Мы в гору поднялись с трудом и мукой И в лес густой вошли,-о, лес спаситель! Сжимает нас со всех сторон облава, обруч огненный сомкнулся туже. Усталость ломит нам колени, голод Грызет утробу, жажда горло давит, В лесу же нет воды, плодов и ягод, Лишь лежбища - колючие, сырые, Да камни острые - о, лес предатель! Легли мы, где пришлось, и крепкий сон Неодолимый приковал к земле Всех раненых, больных и изнемогших, Бредущих вслед за войском, - ох, как сладко Сознаньем в забытьи совсем растаять! 

ля, в книгу которого вошли два отчета Матюшкина о поездке к берегам рек Большюго и Малого Анюя и по тундре к тающие кромку берега и после ветров - липкие неподвижные туманы. Путь по звездам, подернутым туманом, по взмок­шим от сырости картам начертанным со слов людей, Иногда впереди их карбаса­дома, оснащенного мачтой, плыли опущен­ные стоймя, наподобие ширмы толстые лиственницы, чтобы оградить его от уда­ра льдин, - выдумки Врангеля». Автор дает торопливые намеки на об­разность, страшно сокращает материал, до­водит рассказ о подвигах до краткости, рядом с которой простая статья с Вранге­ле из «Энциклопедического лексикона» Плюшара оказывается широкой картиной. Вадецкий пишет про Матюшкина и Врангеля: «Экспедиции их разделились и пошли по разным маршрутам» н дальше скороговорка о голоде, о лишениях всего на полстраницы маленького формата, На самом деле это было великое путеше­ствие, в котором принимало участие очень мало людей, но эти люди везли грузы на 336 собаках, На прокорм собак надо было собрать 70.000 сельдей и везти их с собой. Не обязательно обо всем этом писать, но все же надо давать обстановку реальной трудности. вая бодрость Матюшкина должна быть описана в кинге о нем и тогда мы поймем что такое его гуманизм и что за люди были вокруг Пушкина. Повесть или, вернее, план повести пред­ложенный Вадецким, не оскорбляет при чтении, но историзм повести поверхностен люди не описаны и такие замечательные характеры, как Шишков, Головнин, Лаза­рев, остаются бледными упоминаниями. След от них незаметнее следа вороны, пролетевшей над морозной пустыней. Как хороши в настоящих описаниях рас­сказы о полыньях, о трещинах о треске тонкого льда, о льдинах, которые уносили на себе отряды о плаваньях среди тума­нов на этих льдинах, о встрече Врангеля с Матюшкиным, встрече их на которую не надеялся ни тот, ни другой. Величайшая, спокойная, научная, дело­востоку от Колымы, Один из мысов на севере назван именем Матюшкина. Федор Федорович участвовал во многих боях, за­щищал Свеаборг, был адмиралом, сенато­ром и прожил большую жизнь. В повести Вадецкого эта жизнь расска­зана почти целиком. Автор понимает Матюшкина довольно интересно: он дает его человеком, отдель­ным среди других моряков противопостав­ляет его военщине изображает его гума­нистом. Вряд ли это верно, Люди, рядом с кото­рыми был Матюшкин, большие люди, и им не мешала служба быть большими людьми, Декабристы к числу которых по духу принадлежит Матюшкин были люди государственные, но их государственность была иная, чем государственность Ни­колая I. А служили они хорошо, и впо­следствии Паскевич брал крепости опытом декабристов, разжалованных, но не поте­рявших военного знания и умения. Пушкин - друг Матюшкина - был че­ловек государственный он был человеком, ощущающим родину и страстно любящим узнавать о ней все новое и новое. Он был путешественником, как и Матюшкин, меч­тал о Китае, хотел писать о Камчатке и, как отмечает Вадецкий, страстно любил море. Отец и дед н прадед Пушкина были поэта был «флот артиллерии капитан вто­рого ранга», а прадед - знаменитый арап Петра Великого­инженер и артиллерист. Дети Ганнибала -- Иван Абрамович уча­ствовал в Наваринском, Чесменском сра­жениях, дослужился до чина генерал-пору­чика, другой -- Петр Абрамович был ге­нерал-майором. Таков был друг Матюшкина, но не только военная слава и военная традиция военными. По материнской линии дед были близки лицею. У Матюшкина была превосходная традиция путешественников и этнографов. Про русский Север этногра­фические сведения сообщал Михайло Чул­ков про Север писали Сарычев Крашенин­ников, про более близкий Север писал Озерцковский -- и как они писали! Уже тогда отрывки из записей русских путе­шественников приводились в журналах, как образцы стиля. Для того чтобы описать человека вели­кого народа, надо не противопоставлять его этому народу, а показать как он им рожден и как он участвует в его славе, У Вадецкого друг и начальник Матюш­кина - барон Врангель, датчанин по про­

или …Летит далекая дорога. Что бесконечно дорога… «Переплачу - переплачу», «дорога--до­рога» -вот уж поистине упражнения, ка­торые автор давно мог бы оставить «маль­чикам в забаву», ибо чем-то наивно уче­ническим веет от этой игры в слова. Много в книге М. Дудина и явной под­ражательности несомненного признака непреодоленного ученичества. В своей ре­цензии на книгу «Костер на перекрестке», опубликованной в ленинградском журнале «Звезда», критик Т. Хмельницкая утверж­дает, что поэту мешает то, что он следует «самому худшему», что есть у Пастерна­ка, его «мнимым изыскам», и в доказатель­ство приводит стихи М. Дудина: Так начинаются стихи, спасенье. Моя судьба, мое Первая строка напоминает критику сти­хи Пастернака «Так начинают жить сти­хом». Но как бы ни относиться к «мнимым изыскам» Пастернака (работа которого за­за другими поэтами,- просто он еще не выработал своего почерка, Если бы критик дал себе труд подумать о том, кого напо­минает вторая строка, то он сразу бы вспомнил о Каролине Павловой ибо «моя судьба, мое спасенье» является всего только вариантом ее стихов: «Моя напасть, мое богатство». Так рядом в стихах Ду­дина мы находим своих старых знакомых, казалось бы, мало похожих друг на друга. Но у автора это не исключение. Он пи­…Крадется ночь на вывернутых лапах. Закрой глаза,и мир начнет снять немыслимых оранжевых накрапах… же бы Первая строка здесь напоминает стихи В. Инбер «Ночь идет на мягких лапах» н как бы ни «выворачивал» эти лапы М. Ду­дин (занятие столь же странное, сколь и бесплодное),- все равно их принадлеж­ность определяется с первого взгляда, Что касается «оранжевых накрапов» (хотя и немыслимых), то они находятся в прямом и непосредственном родстве с есе­нинскими «голубыми накрапами». Все это тем более досадно, что у Дудина есть возможность и способность работать по­другому У него есть несомненнная поэтиче­ская одаренность и жизненный опыт, кото­рый дала ему плодотворная работа в ар­мии. Поэту мешает расти слишком беспеч­ное отношение к своим стихам, стремление к чисто внешней выразительности, блеску. Но не всякий «блеск» в стихах­поло­жительное качество. Еще Жюль Ренар пи­сал в своих дневниках, что бывают писа­тели блестящие, как бывают блестящими брюки… Творческий рост М. Дудина, замедлен­ный некритическим отношением автора к своей работе, может быть связан только со стремлением воплотить в стихах под­линный жизненный опыт, реальные, а не надуманные переживания, со стремлением отказаться от ложной романтической позы. Только при этом условии поэт выполнит задачу, поставленную им перед собой: рассказать о людях, о любви, рассказать о войне, которая его «крестила быть поэ­том».



Но я не сплю и на людей уснувших Смотрю и не могу их распознать; Тела лежат, как стертые; все члены Как будто переломлены; на сбитых Босых но ногах кровь запеклась на пятках; Сквозь их лохмотья видишь трудный путь, Как холод грыз, как иссушал их голод! Как терны, камни ранили, а мука К их лицам приложила сто печатей! Мертвецки люди спят, пока над лесомней Кружится самолет, как над добычей; Я думаю: разбитая громада, Растоптанный врагом, помятый хвост На теле войска: члены перебиты сила Вся выпита, Когда сигнал раздастся, То сборище забытых мертвецов Останется лежать, и только тени Босых погибших партизан пойдут По следу ратников живых. Не встанет Никто живым с проклятого привала. Но слово лишь одно: «Вперед!» 1«мертвецы» встают. И под стволами Задвигались вдруг овцы, кони, люди. И слышен шум, и перекличка, ругань. Команда: «Стройся!» И колонна встала, И вьется, словно змейка белоушка, Средь папоротников, в траве высокой, И по обрыву движется, где солнце Все осветило ярко пред закатом. Лохмотья расцвели, как шелк, а лица Позолотились в солнечном сияньи. Опять бредут коровы, овцы, кони, И женщины вновь гонят скот голодный, Несут винтовки раненых; бойцы, Израненные и больные, мигом Вдруг ожили, шагают твердым шагом И с поднятой высоко головой, Не слышат нового приказа: «Тихо! Опасность угрожает». Но колонна Идет вперед отважно и - поет. Славонская иль сплитская та песня, Боснийская, босанская, - кто знает, Чья и откуда, только наша льется Средь гор, где всюду смерть подстерегает; То из груди народа рвется вольно Крик веры и борьбы. Вперед! Вперед! Сейчас пред нами все пути И мертвых нет! И жизнь царит над нами! В дни отступления Из Черной Горы.

Но, к сожалению, подбор стихов послед­книги Дудина неудачен. Здесь преоб­ладают стихи менее характерные для по­этического темперамента Дудина, стихи интимно-лирические, поверхностно, прибли­зительно выражающие чувства поэта, впа­дающего подчас то в высокопарность, то в невнятицу. В подавляющем большинстве стихов ска­Живые впечатления, подлинная страсть зачастую подменяются надуманной роман­тической позой, шумихой пустых, хотя и выразительно звучащих слов о «красивой несбыточной лжи». зываются небрежность и торопливость ав­тора, нетребовательность к плодам своей поэтической работы, отсутствие подлинчо творческого замысла, непреодоленное уче­ничество, самым наивным, непростительным промахам. Мы читаем у М. Дудина стихи с ро­мантическим «надрывом» …Не торопись, помедли хоть немного, Дай мне солгать еше-в последний раз… И чего-то тихого (?!) запросит Светлая печальная душа… … Но ты вглядись еще жива, жива Иллюзия, что ты была очастлига… Снисходительность, отсутствие строгой требовательности к себе сказываются у ав­тора слишком часто и приводят к стихам беспомощным, «темным и вялым»: Есть женщина любимая. Она, Как желтая осенняя луна, Почти недвижна и почти тиха, Как музыка певучего стиха… Я пью. О. как пьянит оно, Осеннее, тягучее вино… Здесь все невыразительно, вяло, «тягу­Михаил Дудин. «Костер на перекрестке», Стихи. Гослитиздат, Ленинград.

Как первый опыт беглого упоминания о И воля переломлена, а замечательном человеке, и эта книга не бесполезна, Вадецкий все-таки заинтересо­ван своим героем, хотя он и не может просто вбить всех героев, захваченных редкой сетью его повествования, в те 150 страниц, которые отведены на повесть. Во всяком случае, повесть это лучшее, что есть в книге «Шторм». Самому авто­ру, который поставил себе далекие цели, еще много странствовать в литературе, перед ним еще много бедствий и много промеров воды, много работы, пока он, наконец, достигнетберега моря искусства. 



к газете ,Тарибу Лиетува  исполнился 12 июня, а также много об­зорных статей о литературной и культур­ной жизни как Литовской ССР, так и всего Советского Союза. В сокращенном виде дан доклад Н. Тихонова на Х пле­нуме правления ССП СССР, а также статья К. Корсакаса о работе пленума и о ближайших задачах литовских писателей.

Литературное приложение Литовская республиканская газета «Та­рибу Лиетува» выпускает отдельным из­данием еженедельное приложение «Лите­ратура и искусство». Уже вышли три но­мера, в которых помещены стихи Саломеи Нерис, А. Венцлова, А. Ластаса и др., статьи о литовской народной писательни­це Жемайте, 100-летний юбилей которой

Перевод с хорватского Мих. ЗЕНКЕВИЧА. 

Иллюстрации художника С. Рудакова к новому изданию «Евгения Онегина» (Гослитиздат). A. ЛЕЙТЕС В ПоЭЗИЙ  Полемическая интонация не ослабевает, а усиливается в последующих стихах сбор­ника, И вот уже в стихотворении «Под­солнух», где поэт саркастически зарисовал некоего художника (он «вынул юношеские полотна в раздумьн: нельзя ль из них портянки скроить себе») и воспел жену его с лицом подсолнуха, перед поэтом за­наши»), тут и скептичный «старец хохла­тый, непосредственно связанный с Книж­ной палатой», тут и некий строитель, строго допытывающий поэта об очертаниях воспеваемого им чертога, тут и какой-то плановик и многие другие обитатели мос­ковских квартир. хлопываются двери всех московских квар­тир. Покинув дом, где творчество в запрете, Весь день метался я, ища квартиру, Но ни одна квартирная хозяйка Меня не допустула ночевать, Они, крестясь, захлопывали двери плотно занавещивали окна Дрожащими руками… И поэт устраивается на ночлег, сумрач­но постлав одеяло между клумбами город­ского сада. Поэта не понимают люди, Но зато его понимают деревья, Не случайно у Л. Мар­тынова рождается другое вдохновенно написанное - стихотворение «Деревья». в Деревья, а не люди принимают поэта свое общество. Как ласково ты побеседовал с нами, О, ты, одержимый волшебными снами! Запелк деревья: - Мы это оценим! Ты с намихорош. Мытебе не изменим. Мы примем тебя вхоровод шелестящий, О, ты, на деревья с любовью глядящий! Не будем придираться к тому, к чему можно было бы придраться, Не будем вспоминать, что интонации этого стихотво­рения в какой-то мере сближаются со смы­словыми интонациями гумилевского стихо­творения «Деревья» («Я знаю, что де­ревьям, а не нам, дано величье совершен­ной жизни, на ласковой земле, сестре звездам, мы - на чужбине, а они в от­чизне»). Постараемся понять и почувство­вать стихотворение Л. Мартынова с луч­пей стороны. Поэтическое чувство приро­ды, несомненно, входит составным элемен­том в чувство нашего патриотизма, и если это подчеркивает Л, Мартынов, то тут чего плохого нет. Хуже, когда Л. Марты­нов противопоставляет природу людям. В самом деле: художественно выражая свою тему Лукоморья, Л. Мартынов выключает из нее тему человека, людей, осваиваю-

кото-торой поэтическая эмоция не была скреп­лей сильной поэтической мыслью, Значит ли это, что Л. Мартынов созна­тельно занял какую-то позицию, на основе которой художественно отточил одни ли­шенные ясной мысли стихи, и не дорабо­тал другие, носящие в себе конкретные и близкие для всех нас идеи? Дело совсем в другом, Дело в том, что Л. Мартынов какую бы то ни было позицию подменил литературной позой. Достаточно сравнить книгу «Лукоморье» с поэмами Л. Мартынова, чтобы это стало особенно ясным. Мы запомнили свежий голос поэта, уверенность его смысловых интонаций, своеобразие его ритмов, когда в 1940 году в издательстве «Советский писатель» вышли его «Поэмы», посвя­щенные некоторым полузабытым фигурам нашего исторического прошлого, Образ то­больского летописца ямщика Ильи Чере­панова, фигура воспитанника азиатской школы толмачей Увенькая облик книго­ноши Лощилина воскресли в этих поэмах чрезвычайно живо и осязательно. Этому способствовало и чувство истории, столь присущее Л. Мартынову, и та любовная внимательность, та исключительная худо­жественная обстоятельность, с какой поэт зарисовал живые черты людей нашей страны, во все времена изобиловавшей за­мечательными дарованиями, яркими талан­тами. Там, в «Поэмах», Л. Мартынов не рисо­вался, а с любовной внимательностью ри­совал людей, и сквозь этот рисунок про­кая ступала ясная идея о нашей родине, бога­той талантами Здесь, в «Лукоморье», поэт не столько рисует, сколько рисуется, И эта рисовка заслоняет ясную и точную мысль, Вместо воздуха нашей современно­сти, воздуха, в котором рождается глубо­правда человеческих чувств и мыслей, здесь, в основном атмосфера поэти ческих экспериментов литературных исторических реминисценций. Стихи, рожденные в такой атмосфере, могут прельстить отдельных гурманов или дезориентировать кое-кого из нашей лите­ратурной молодежи. Но они никогда не станут обязательными и органичными для душевного мира наших читателей, Ибо подлинная поэзия не терпит мыслей­Ибо истинная поэзия не сов­местима с литературной позой, подменя­ющей позицию поэта, особенно когдаречь идет о большой и священной для всех нас теме­теме Родины. 3 № Литературная газета 26

Лукоморья, Его поэма «Лукоморье», вершяется сборник Мартынова, по своим литературным качествам - самая слабая в книге. Насквозь риторическая, она сделана отнюдь не на уровне художе­ственного дарования Л. Мартынова, Меж­ду тем именно она должна была выразить главную идею, основной пафос всей книги, В этой поэме о том, как «мы защитили свое Лукоморье родную спасли мы стра­ну», много патетических восхвалений при­родных богатств нашей страны, слышны голоса Ермака, Святогора но не слышно голосов советских людей, не видно их. Скороговоркой произносит Святогор в поэме: Жив я! Славный ваш Октябрь Возродил богатырей­Жив я! Здесь я наяву! в каждом сердде я живу, я живу в любой душе… И все. А ведь эта мысль - о нашей великой современности, опирающейся на великое прошлое, должна была худо­жественно увенчать сборник, Что жеполу­чилось? В сборнике Л. Мартынова много литературных находок, много удачных мест, но эти «находки» и литератур­ные удачи относятся к полемической ча­сти, а основная мысль, которая должна была бы стать душой книги, мыель, во имя которой поэт ведет полемику, стала ее привеском. Когда-то Флобер писал: «Художествен­ная форма это не плащ, накинутый на мысль, это плоть мысли». Основнаямысль «Лукоморья», мысль о том, что «Октябрь возродил богатырей», не имеет в книге Л. Мартынова художественной плоти. Зато художественную плоть имеют такие сти­хотворения как «Река Тишина», «Замеча­ли - по городу ходит прохожий», «Под­солнух». «Река Тишина» впечатляет, эмоцио­нально заражает. В ней есть внутренняя музыка, в ней очень плотно, очень сгу­щенно выражено настроение поэта. Какое настроение? Это не сразу можно уловить, потому что художественная плоть этого стихотворения не имеет за собой какой бы то ни было ясной мысли, Подобно тому, к как поэт в «Подсолнухе», обращаясь жене художника, говорит: - Я видел вас когда-то, Хотя я вас и никогда не Но, тем не менее, явудел вас сегодня, Хотя сегодня я не видел вас! видел,привесков. читая такие, казалось бы, новые и но­ваторские стихи, испытываещь впечатле­ние, как будто где-то и когда-то их слы­щал, «В новизие их - старина нам шится», Старина той декадентской симво­листской поэзии, которая подлинное глубо­комыслие подменяла двусмыслием, в ко-

щих сказочные богатства страны, Более продолжает прлвмсировать этой связи с обитателями московских и подмосковных квартир. Вот к примеру, его стихотворение «Дым отечества» Оно построено на прямолиней­ной конкретизации известного стиха «И дым отечества нам сладок и приятен». Дым отечества сладок потому, что сладко и ароматно горит глинистая почва, брошен­ная в костер, глина, в которой есть «от­ложения юрских слоев, цветов отпечаток, надкрылий жуков». Не развернув и не углубив эту тему, Л. Мартынов заканчи­вает стихотворение иронически назида­тельной сентенцией по адресу читателя: Да, друг мой! Ты в Купцево часто бывал И, кажется, даже на даче живал. Там в нарке Смирновском ты пиво пивал, Глотал «эскимо», торопясь на вокзал, вот не вдыхал ты отечества дым, О коем так часто мы все говорим! Читатель мог бы, в свою очередь, воз­разить поэту, что «дым отечества» для него, как и для большинства из нас, это дым от наших очагов, дым фабрик и за­водов, построенных нашими людьми, что любовь к отечеству это не только любовь к нашей почве, но и любовь к людям, прочно стоящим на ней. Как тут не вспомнить Эдуарда Багрицкого, кото­рый в том же Кунцево, полемизируя во «Вмешательстве поэта» с не понимающими его обывателями («Сосед мой не доволен: эт-то проза!») и, утверждая свое поэти­ческое мироощущение, видел не только, как «на дороге гниют доисторические дро­ги», но прежде всего «механиков, чекистов, рыбоводов», «людей одной породы»! Как тут не вспомнить Бориса Пастернака, который в своих «Ранних поездах», сильных чувством природы, «пре­возмогая обожание… наблюдал боготворя… здесь были бабы, слобожане, учащиеся, слесаря…» 3 Полемизируя с рядовыми людьми, понимающими его поэтического мироощу­щения, Л, Мартынов не может не чувство­вать, что лучшая форма полемики - это утверждение. И он обещает обитателям московских квартир повести их за своими песнями о Лукоморье. «Я веду вас по ясной, широкой дороге, Убедитесь: не к бездне ведет вас прохожий, скороходу по­ни-добный, на вас не похожий», Но - уди­вительная вещь! - когдa полемические интонации у Л. Мартынова переключаются в патетические, мы прежде всего чув­ствуем, как художественно беспомощны те стихи, в которых поэт утверждает тему не

Когда-то - около тысячи лет тому на­зад - замечательный арабский поэт фи­лософ, слепец Абуль Аль Маарийский, собрав свои заветнейшие стихи в особую книгу, дал ей несколько странное и неук­люжее название: «Обязательность того что не обязательно». За этим тяжеловес­ным заглавием скрывалась простая и ясная мысль. Абуль Аль хотел подчеркнуть, что под дыханием истинной поэзии даже слу­чайные наблюдения художника, даже его глубоко интимные чувства, казалось бы, далеко не обязательные для всех, стано­вятся обязательными, органичными для многих и многих. Случается и противоположное. Бывают стихи, литературно грамотные, где пра­вильно зарифмованы слова, где естествен­ные для всех нас чувства и мысли распо­ложены в надлежащем порядке и все же, прочитав эти стихи, ощущаешь, что они не обязательны. Они могли бы не быть, стал бы и наш душевный мир ничуть не беднее от этого, То ли за ними нет ды­хания самобытной поэтической индиви­дуальности то ли нет в них того возду­а в котором раскрывается глубокая правда человеческого чувства, во всяком случае, как мелькнувший перед глазами прохожий, слившийся с десятками тысяч других, они не оставляют следа в нашеи памяти, в нашем сердце. сененой, вопросе ный вопрос: зачем вообще они суще­Много вопросов и сомнений возникает у ствуют? нас при чтении новой книги стихов Лео­нида Мартынова «Лукоморье». Но, безус­ловно, не сомневаешься в подлинности по­этического дарования автора, У Леонида Мартынова свой, искренний и самобытный голос, своя походка в поэзии, Именно по­тому, что незаурядные поэтические спо­собности Леонида Мартынова для нас не­сомненны его новая книга стихов «Луко­морье» вызывает у нас двойственное чув­ство, В «Лукоморье» представлены стихи, совершенно различные по своему каче­ству. Наряду с чрезвычайно сильными стихами тут встречаются строки, в кото­рых бесспорно правильные мысли и на­строения выражены чрезвычайно убогими Л. Мартынов, «Лукоморье», «Советский писатель», М. 1945.

(«Дивная страна») то это, без сомнения, плохо и явно коряво. Когда Л. Мартынов восклицает: Славен юг цветущий наш, художественными средствами или стан­дартными (а быть может, нарочито-стан­дартными) фразами. Когда Л. Мартынов пишет: Знаю я: где север дик, язык, Где сполоха ал Там будет Лукоморье! Славен ты. Донецкий кряж, Достославен ты, Донбасс! или Старых сказок Лукоморье, славься вольная Сибирь, Дивных сказок Лукоморье, славься, вольная Сибирь, Сердцу русскому близка! то это - риторические строки (а их не ма­ло в сборнике), которые мог бы написать каждый третьеразрядный поэт. А наряду этим в «Лукоморье» имеются стихи, на­писанные с огромным внутренним темпе­раментом, со всей самобытной снлой та­ланта (достаточно назвать такие произве­дения, как «Замечали - по городу ходит прохожий», «Река Тишина», «Подсолнух», «Деревья», «Муза»), Это стихи, останав­с ливающие на себе внимание. Это не за» и удачного стихотворения «Найду я дорогу в Москву») Л. Мартынов стано­вясь в подчеркнуто-полемическую позу, старательно характеризует себя как поэта­прохожего, «на нас не похожего»… 2

Единая тема пронизывает новый сборник стихов Л. Мартынова, Это -- тема сказоч­но-богатой страны, Лукоморья символизи­рующего для поэта родину, Но эту еди­ную тему поэт пытается решать не толь­ко разными стихами, то плохими. то хо­рошими, но и разными интонациями: пате­тической и полемической. Уже в своем - по сильном стихотворении «Замечали городу ходит прохожий» Л. Мартынов язвите но обрушивается на тех кто буд­то бы недоуменно, непонимающе, испуган­но встречает его стихи о Лукоморье, Тут и матери, с опаской уводящие своих де­тей («Ваши сказки, а дети-то все-таки