м. сенгалевич В музее Николая О стровского Музей-квартира Николая Островского в Москве получил новые материалы: книги, письма, фото от бойцов и офицеров Крас­ной Армии. Эти материалы получены уже после победы, Одни из них находятся в об­работке, другие уже экспонированы. Особенное внимание привлекает неболь­шая витрина в четвертом зале­книги Ни­колая Островского в дни Отечественной войны. Под стеклом четыре книги. Каждая из них имеет свою замечательную судьбу. Зеленовато-серая, полинявшая от солнца и ветра обложка, пожелтевшие страницы, следы крови, Этот экземпляр книги «Как закалялась сталь» в дни горячих боев по­слала на фронт по просьбе фронтовиков­комсомольцев директор музея, жена писа­теля Р. Островская. рождения 1926-й. В книгу вклеено несколько листков, ис­писанных мелким, аккуратным, почерком. В скупых строках рассказывают фронтови­ки о судьбе этой книги и влиянии ее на мо­лодежь: «Книга прошла с нами длинный боевой путь от Витебска до Восточной Пруссии. Большая доля наших успехов принадлежит этой книге. Павку Корчагина наши комсо­мольцы-фронтовики всегда чувствовали своим правофланговым», И дальше строки цовествуют о славных подвигах, совер­шенных комсомольцами-фронтовиками, боевых эпизодах, геронческих делах. В верхнем левом углу на обложке пятно кро­ви. Это кровь комсомольца-героя Федора Федотова, Комсомолец Федотов пал смер­тью храбрых. В момент его гибели повесть «Как закалялась сталь» находилась в его вещевом мешке. Под стеклом рядом с кни­гой залитый кровью комсомольский билет № 218152, Федотов Федор Григорьевич, год у Небольшая тщательно обернутая в пер­гаментную бумагу книга «Речи, статьи, письма». Она тоже прошла длинный и труд­ный путь по дорогам войны. Сотни рук пере­листывали ее страницы, Ее читали в окопе, костра и в землянке. «В период всего нашего боевого пути от Нарвского плац­дарма под Варшавой и до Одера эта книга была нашим спутником», - пишет группа комсомольцев. Судьба книги «Рожденные бурей» не ме­нее значительна. Здесь подклеены страни­цы дневника майора Самохина: «1/I--45 года, Я не успел дочитать кни­гу Н. Островского «Рожденные бурей» ввиду того, что получил приказание с ча­стью пробраться в тыл врага. Я знаю, что предстоит много трудностей и невзгод, я знаю, в каких тяжелых условиях работали и воевали герои книги «Как закалялась сталь», «Рожденныe бурей». Это вооду­щевляет меня и я не боюсь трудностей». «20/1--45 года, Я нахожусь в глубоком тылу врага. Книга «Рожденные бурей» мною дочитана. Она является для меня бое­вой спутницей». «28/I--45 года, Вернулись из тыла врага. Некоторых товарищей среди нас нет. Они погибли в бою смертью храбрых за нашу любимую Родину, за Сталина. Старший сер­жант Кузьмин, будучи тяжело ранен, исте­кая кровью, не покинул своего боевого по­ста, Он, не выпуская из рук гашет, длин­ными очередями угощал воздушных стер­вятников. Говорил: «Товарищи, второе по­коление победит», Он победил, сбил вра­жеский самолет. Книга «Рожденные бу­рей» явилась пламенным агитатором в борь­бе с немецкими захватчиками», -- заканчи­вает свои зависи майор Самохин. В книге приведено также письмо комсо­мольшив одной части: «Воеста с этой мольчев кни­гой мы дрались на реке Висле, Одере, Шварцвассере и других, Сквозь огонь про­шла эта книга, Вместе с нами она прошла трудный путь, вместе с нами достигла победы над Германией». Во время Отечественной войны сотруд­ники музея поддерживали связь с фронтом. В адрес музея поступило много писем от бойцов и офицеров Красной Армин. Артиллерист Давлетов сообщает: «1 августа во время лекции бойцы дали обещание на берегу Вислы перед тем, как выполнить боевое задание, что на герман­ской земле они дадут залп в честь Н. Ост­ровского, Мы свое обещание выполнили с честью. Первый залп по Берлину в честь Николая Островского мы дали из села Вольфсдорф, восточнее Берлина 13 кило­метров» Участник взятия Берлина пишет: «Книгу Островского многие прочитали. Мы вернем ее со своими отзывами и впе­чатлениями, Она нам, политработникам, и всем офицерам дала возможность ещё звон­че призывать на ратный подвиг в решаю­щих боях за Берлин!». Новые экспонаты привлекают большое внимание посетителей, особенно молодежи, бойцов и офицеров Красной Армии.

М. ГЕЛЬФАНД

Романтические были и легенда в свою очередь становится частью этой борьбы, обогащает ее, служит торже­ству правого дела. Действие «Слова» происходит ночью. То дом, захваченный немцами, убийцами его шево оценили мою голову! За ваши голо­вы я гроша не дам - даром сниму. Иван Спросиветер». Взвыли немцы: как записка в штаб попала? Кто подбросил? Захватчики в смятении, Вот они поймали партизана по име. ни Иван Спросиветер; но оказывается, это «не тот», не «самый главный». «Самый глав­ный» попрежнему неуловим и продолжает действовать, В чем же дело? Просто - все это братья, сыновья одного отца; им нет числа, но все они одинаково отзываются на имя и прозвище «Иван Спросиветер». Народ бессмертен и един в своей ненави­сти; никакие завоеватели, как бы жестоки и коварны они ни были, не в силах сломить его. Учительница благополучно приводит де­тей в назначенное место. Рассказ о подви­гах Ивана Спросиветер обрывается, но «…в стороне лес и воздух гремеля и курились снежной пылью: Иван Спросиветер, его сыновья, друзья и товарищи… стрекотом автоматов и треском винтовок продолжали прерванное слово». Так великая борьба порождает легенду, же самое и в других рассказах. Ночью со­вершаются трагические события в рассказе «Русские ночи». Ночью выполняет старая учительница опасное поручение своего быв­шего ученика, ныне партизанского вожака, помогая ему тем самым взорвать враже­ский обект («Желанный гость»). Ночью крестьянская девушка Любка убивает не­мецкого офицера, покушавшегося на ее честь («Любка»). Ночью расправляются русские крестьянки с немецкими солдата­ми-детоубийцами («Осенний звездопад»). Ночые поджигает старик-крестьянин свой жены и внука («Хата Фомы»). Ночью пар­тизаны судят и казнят предателя («Суд при луне»). Ночью убивают себя. с помощью яда старый русский врач и его жена, перед которыми не было иного выбора: либо уме­реть, либо выполнить приказание немецко­го коменданта спасти жизнь раненому немецкому генералу («Две смерти»). Ночной фон понадобился Н. Ляшко, ра­зумеется, не только по соображениям сю­жетного порядка. Ночь в рассказах Н. Ляш. ко­это прежде всего русская ночь, это мрак, небытие, гибель для немцев, для врагов родины и это­защита, убежище, союзник для ее сынов и воннов Ночью вся страна, вся земля, вся природа поднимают­ся на врага,- даже те, кто днем не в со­стоянии бороться, кто днем слишком слаб или безащитен, как дети, женщины, стари­ки, раненые, больные Ночь прикрывает их своим крылом, прячет их от врагов, дает им возможность бороться Эту своеобразно истолкованную идею единения всего рус­ского в борьбе за жизнь и свободу Н. Ляш­ко отчетливее всего удалось выразить в новелле «Волчья песня», которую, как и некоторые другие вещи в сборнике, пра­вильнее было бы назвать поэмой в прозе. Ночные голоса русской природы возвраща­ют в этой поэме силы пленному красноар­мейцу, который без этого, по его собствен­ным словам, не вырвался бы из немецких лап. Романтически-фольклорные тенденции, дух суровой непримиримости к врагу, нако­нец, простая, прозрачная, но не сухая, не обесцвеченная проза,- из этих элементов, собственно, и складывается общий облик военных рассказов Н. Ляшко, Это не зна­чит, что все в них может быть принято без возражений. я лично не всегда согласен книги, В частности, с лексикой Напрч­мер, глаго койкать иан конкнуть» твории имеет, вероятно, такое же право существование, как и «охать» (или «ох­нуть»),но в «Русских ночах» он выглядит провинциалом, Встречается, например, выра­жение «рык пулеметов». Это просто неточ­но: звук пулеметной очереди или одиноч­ного выстрела не имеет ничего общего c рыком, Несколько замечаний по по­воду условности. Жанр «Русских но­чей» делает ее неизбежной: в данном слу­чае она - не зло, а свойство жанра. Но она не должна переходить в надуманность. К сожалению, именно надуманностью стра­дают некоторые сюжеты «Русских ночей» (рассказы: «Оркестр», «Дело с ящиком», «Железные кресты», «Сигнал Захара Кал­мыкова»). Условность не освобождает так­же от требований хорошего вкуса, а как раз этого и нехватает, например, финалу «Осений звездовадь этоо - За всем тем о книге в целом следует сказать, что она не трафаретна, отмечена  определенной индивидуальностью; в ней есть страсть, есть поэзия, Что ни говорить, «Русские ночи» в какой-то мере разнообра­зят общую картину нашей литературы, и хотя бы за это мы должны быть призна­тельны их автору,  В этот сборник вошло шестнадцать рас­сказов; из них тринадцать или даже четыр­надцать посвящено непосредственно войне, точнее -- той исключительной по размаху и героизму освободительной борьбе, которую советский народ все эти годы вел в тылу у немецких захватчиков. Собственно изобра­зительный элемент играет в «Русских но­чах» значительную, но подчиненную роль, на первое место здесь выдвинута чисто поэти­ческая задача. Н. Ляшко непосредственно не видел событий войны 1941-1945 гг., но, подобно миллионам и миллионам своих соотечественников, он, несомненно, как-то представлял их себе, а главное, переживал их, страдал и радовался, любил и ненави­дел, В «Русских ночах» он предпринял по­пытку как-то поэтически переработать этот круг представлений и чувств. Естественно, что при таком подходе реа­листическая точность описаний, вообще ху­дожественные детали становятся менее обязательными, лишь бы быливерновоспро­изведены дух времени, смысл, поэзия вели­кой борьбы, Не трудно заметить, что почти все-и находится где-то на грани меж­реалистической былью и романтической легендой, С известным правом можно назвать «Рус­ские ночи» своеобразным опытом созна­тельной, письменной фольклоризации сов­ременного материала; если угодно, это сво­его рода заготовки для легенды, Надо от­дать справедливость писателю: он сумел максимально ограничить себя в этом отно­шенки, Стилизация, внешние приемы вооб­ще готовые, традиционные формы фольк­лора отсутствуют в «Русских ночах». Сдвиг в сторону легенды достигается иными, ме­нее заметными средствами. Сюда относят­ся, например, сугубо обобщенные характе­ристики действующих лиц, условность большинства сюжетных положений, роман­тичность, даже некоторая таинственность общего фона и пр. Свою поэтическую задачу и способ ее решения Н. Ляшко до конца раскрывает в рассказе «Слово об Иване Спросиветер», одной из лучших вещей сборника. Кто такой Иван Спросиветер? Это - пар­тизан-легенда; его отвага, дерзость, изобре­тательность, неуловимость необычайны, Немцам он кажется чуть ли не вездесущим и бессмертным, и это наводит на них ужас, но таким же вездесущим и неуловимым он кажется советским людям в районе немец­кой оккупации, и это придает им бодрости, поднимает на борьбу с захватчиками, Ле­генда и самое имя «Иван Спросиветер» воз­никают при следующих обстоятельствах, Немецкие каратели случайно задерживают школьника Федю, партизанского связного, Переводчик, видимо, плохо владеющий рус­ским языком, пытается выведать у мальчи­ка что-нибудь о партизанах; тот на все вопросы отвечает: не знаю. Переводчик спрашивает: «А как зовут старшего парти­зана?…» Школьник отвечает: «Не знаю, спроси ветер!…» Переводчик подхватывает: «А-а, вот-вот, Спросиветер, Иван Спросиве­тер, да?» -- Так возникает имя. В конце концов, школьнику удаетая пере­хитрить немцев, он выводит карателей пря­мо на партизанскую засаду. Весь отряд ис­треблен, уцелели только переводчик и не­сколько солдат. Удирая, они успевают схватить маленького героя и, очутившись в безопасности, зверски избивают, а затем и убивают его. Перед смертью мальчик на­брасывается на своих палачей с кулаками и кричит им: «Бейте! Иван Спросиветер за все расплатится с вами!…» Он был в ярости, и ярость удесятеряла его силы». Так возникает легенда, Она мгновенно облеает всю округу и в дальнейшем сю­ница которой, в связи с гибелью Феди, пар­ница, которой, в связи с гибелью Феди, пар­тизаны поручили трудное и ответственное дело - незаметно перевести в лесное ста­офице-на жет угрожать расправа со стороны немцев. Чтобы облегчить детям, среди которых мно­го малышей, тяжелый переход по глубоко­му снегу, при сильном морозе, учительница импровизируетслово об Ире Опросиве­тер». Немцы, рассказывает она, ничего не могут поделать с этим партизаном, Он упреждает их во всем он разгадывает все их планы он бьет их и оружием, и хитростью, и острым словом. Немцы ничего о нем не знают, он знает о немцах все. Немцы подсылают к не­му штионов и предателей, Иван Спросиветер разоблачает и уничтожает их, причем в спе­циальной надпися оповещает: «Казнен за из­мену родине.- Иван Спросиветер». Немцы посылают копательные откыт Спро, не меня, а свою смерть ловите! Не старай­тесь: на советской земле смерть всегда у вас за плечами! -- Иван Спросиветер». Немцы об явили награду за поимку Ивана Спроси­ветер, но «не успели растрезвонить об этом - хлоп!---находят у себя записку: «Эй, де­Н. Ляшко, «Русские ночи» Рассказы 104 1944 гг. «Советский писатель». Москва, 1945. Но, быть может, автору не удаются толь­ко любовные сцены? Быть может, он спосо­бен заразить нас настроением своих героев, показывая их в деловой и боевой обстанов­ке? Ведь говорит же Леночка о Шерстне­ве, что «все его -поведение состоит из сюрпризов». Увы, странные прозаизмы, пе­ремешанные с неуклюже-наивными поэти­ческими оборотами, преследуют нас и тогда, когда автор изображает Шерстнева в один из ответственных моментоввего жизни, в период перехода фашистских войск через границу, Вот Шерстнев лежит неподвижно в траве. Когда он слушал «ще­бет и чириканье в зеленой листве», «кон­струкции продолжали перемещаться в его мозгу». Вот происходит налет фашистской и ник в нем прад он наблюдает последствия налета: «Пламя иырвалось из дыма, пожирая останки вче­ударила Шерстнева сильнее взрывной вол­ны». ваться в героя, пережить вместе с ним эти острые, страшные и ответственные моменты его жизни, в нашем сознании «перемещают­Такие фразы способны приглушить самое живое читательское воображение, приту пить самое благожелательное внимание чи­тателя, И как бы мы ни хотели вчувство­ся конструкции», и никакого образа, ника­ких впечатлений не возникает. Еще труд­нее нам представить себе персонажей по тем характеристикам, какие им дает автор. Вот инженер Билибин … человек с «увесистой головой», с «увеси­стым спокойствием», «В этих трениях, сре конструкция персонажа вместо живого, впечатляющего образа! Нет ли, однако, в этом нагромождении прозаизмов какой-то внутренней последова­тельности - настойчивого авторского стремления раскрывать переживания и настроения своих героев-инженеров с по­мощью сугубо технических терминов? В том-то и дело, что этой стилистической по­следовательности в повести не чувствует­ся. Вслед за сугубо прозаическими оборо­тами следуют довольно наивные романти­ческие тирады о «горячих звездах», о «небе юности» и т. д. и т. п. Зато, к сожалению, бесстилие последовательно проходит по всем страницам «Стрелы», и именно оно подчеркивает условность и художествен­ную необязательность душевного мира ее



Иллюстрации художника Д. Шмаринова к «Петру Первому» А. встреча Петра с Лефортом, справа - сватовство в доме Бровкиных.  l. A. БЕК 

Толстого, выходящему в Гослитиздате. Слева - первая владевает им. не пробивает «мертвого пространства» гда отделяющего текст от читателя, не за­Второй и, по-моему, не менее существен­ный недостаток таков в книге лишь кое-где, лишь чуть-чуть проглядывает личность, на­тура, характер Ковпака, Отчасти это можно об яснить нить его скро кромностьюакой скромностью. Да, он исклю­чительно скромен, этот славный и прослав­ленный дед. Но, как можно догадываться, он в такой же степени страстен, Он сам командует танком, захваченным у немцев; сам при прорыве на Днепр бьет прямой на­водкой из пушки, когда у отряда, уже на­считывающего почти две тысячи бойцов, впервые появилась своя артиллерия. Но обо всем этом, … повторяю, вероят­но, из скромности, -- в рассказе упомянуто мельком, это опять-таки не извлечено, не вскрыто с необходимой силой, необходимой для «сопереживания». Могут ли, однако, в повествовании от первого лица проявиться одновременно скромность и страстность рассказчика с яркостью, которую требуем мы? Это, ко­нечно, задача искусства. Тут очень многое зависит от искусства того, кому принадле­жит запись рассказа, Было бы несправедли­во отрицать или не заметить того, что со­ставляет заслугу и успех Герасимова; он сохранил ощущение полной и несомненной достоверности рассказа, что очень нелегко; но с более высокими задачами он, думает­ся, все-таки не справился. Следовало при­ложить еще и еще усилия, чтобы расшеве­лить Ковпака; может быть, повести дело так, чтобы Ковпак разговорился. И далеко не везде, как нам кажется, вы­держан стиль Ковпака, далеко не везде чув­ствуется его меткий язык Нередко встре­чаются невыразительные фразы. «Одним желанием горели все: скорее пе­рейти через Днепр, скорее выйти в район, куда нас направил Сталин». Тут явно не найдено пахнущих жизнью, убеждающих по­дробностей, особенных ковпаковских слов. Или: «Изнемогающие от усталости, обес­силевшие от недоедания партизаны». И опять нет ни тут, и ни в следующих стро­разительного, западающего в память штриха, который заставил бы нас ощутить это изнеможение борьбы, как мы, напри­мер, ощутили волнение Ковпака в Кремле. Или: «Если мы в такое время отвлекли с фронта несколько полков противника, одно­го этого сознания было для наших партизан в полку достаточно, чтобы не беспокоиться о собственной судьбе». Почему не беспо­коиться? Сказано неточно, неверно Порой и о боях в книге сказано какой-то маловыразительной скороговоркой, срабо­танными, не задевающими сознания слова­ми: «Впервые нашему народу приходилось наступать на укрепленную ности, но дал, по существу, далеко не до­веденную до совершенства, во многом сла­боватую вещь. Книги, подобные той, о которой мы гово­рим, столь важны для народа (а возможно, и для развития литературного искусства), что мы обязаны быть особенно строги K любой слабости или небрежности в работе над ними нашего брата, литератора. оборону против­ника, преодолевать заграждения, штурмо­вать дзоты. Противник ожесточенно сопро­тивлялся, переходил в контратаки, Однако мы его выбили из Голубовки, уничтожив при этом около 30 дзотов и 50 солдат и ров. Стоявший здесь штаб вражеского ба­тальона был разгромлен». Нет, так не рассказывают. Это скорее отрывок из сводки или из штабного дневни­ка боевых действий, легший на страницы книги не претворенным в живой рассказ. В главе о встрече со Сталиным есть та­кая фраза: «Я встал, хотел докладывать, но Сталин сказал, что докладывать не нуж­но, чтобы я сел и отвечал на вопросы, ко­торые он будет задавать». Читая книгу, не раз хочется сказать: «Докладывать не нужно. Рассказывайте, товарищ Ковпак, наш дорогой партизан­ский дед, Рассказывайте сидя». Этого должен был добиться Герасимов. Упорными усилиями он мог создать вместе с Коалаком нзумительную н, быть может,

Записки героя ное место: «Сталин, разговаривающий в это время с другим, мельком взглянул на меня, сразу, должно быть, по моему виду понял что я могу уже ответить, жду, когда он обратится ко мне. Меня страшно поразило, когда он вдруг, повернувшись ко мне, сказал:обяснить - Пожалуйста, я слушаю вас, товарищ Ковлак». Нет нужды пересказывать последующие ответы и вопросы, слова и решения Сталина, переданные очень выразительно, все время освещенные и как бы согретые переживания­ми рассказчика, Конечно, хочется гораздо ольше подробностей о внешности, манере, интонациях и даже об обстановке кабине­aта, даже о письменном столе, обо всем, в чем проглядывает Сталин, Всего этого ма­ловато в книге Ковпака. Бывает, однако, что явная недостача подробностей художе­ственно оправдана в произведении и, мало того, становится забавным выразительным штрихом в характеристике самого рассказ­чика. «- А карту видел?» торого количества строк, где кратко даны размышления Ковпака, следует замечатель­Так спрашивает Ковпака его друг, ко­миссар отряда. Он разумеет карту, что ви­сит в кабинете Сталина. «Сколько раз мы представляли Сталина, отмечающего на карте наш боевой маршрут. И все-таки я не заметил ее, был у Сталина и не обратил внимания на его карту, не мог сказать даже, была ли вообще в кабинете какая-нибудь карта. В кабинете Сталина мне ничего не запомнилось, за исключением телефонов, и то, вероятно, только потому, что Сталин часто подходил к ним». 2.

« Так вот он какой, Ковпак! - сказал товарищ Ворошилов. лин улыбнулся, Он пожал мне руку, Стали поздоровалая со всеми и предложил сесть. Соседом за столом оказался Молотов увидел Вячеслава Михайловича, когда уже сидел рядом с ним. Не могу попять, как я его сразу не увидел. Вероятно, вначале я здорово волновался, хотя и не чувствовал этого». Таков один из первых абзацев главы о встрече со Сталиным в книге Ковпака, вы­дающегося вожака партизан Украины имя которого, хотя бы понаслышке знает каждый из нас. В приведенных строках содержится не сразу, быть может, заметная, не сверкаю­щая, но тем не менее драгоценная круп крупица искусства рассказывать. Кто из советских людей не взволнуется, встречаясь первый раз в жизни со Сталиным? О подобном вол­нении мы читали множество раз, и нелегко передать на бумаге его, это волнение, по­своему, внечатляющими заново словами, Ковпак в данном случае мельком упомянул столь неожиданную и вместе с тем естест­венную подробность своего исключительно­го душевного состояния в тот момент, что мы, несомненно, ощутили, как он волновал­ся. Вообще вся эта глава о встрече со Сталиным написана очень хорошо. Хочется рассмотреть ее последовательно. «После того как я ответил на ряд вопро­сов, Сталин спросил, почему наш отряд стал рейдирующим, Я рассказал о тех вы­годах маневренных действий, в которых мы убедились на своем опыте борьбы на Сум­щине. Выслушав это, Сталин задал мне не­ожиданный вопрос; если все это так, если рейды оправдывают себя, то не можем ли мы совершить рейд на правый берег Днепра? Дело было очень серьезное, ответить сразу я не мог. - Подумайте, - сказал Сталин и обра­тился с каким-то вопросом к другому». Когда это читаешь, перед тобой будто раскрывается некая историческая тайна, -- одна из тайн только что отошедшей в исто­рию нашей великой войны, И не только вой­ны, но, пожалуй, и нашего общества, нашего строя. Так вот как оно происходило, вот как, вот где зачинался знаменитый рейд от Путнвля до Карпат, впоследствии овеявший легендой имя Ковпака и «ковпаковцев», Оказывается, рейд зародился в Кремле, в кабинете Сталина 31 августа 1942 г., в один из самых тяжелых моментов войны, когда немцы выходили к Кавказу и к Волге, А, вернее, и еще раньше. Ведь идею партизан­ского рейда, идею этого нового приема вой­ны, ставшего затем частицей нашего, ис­советского военного искусства, ключительно Сталнн почеринул, как рассказывает книга, из опыта народной борьбы, из боевого опыта же отрядов Ковпака. Но и Ковлак, в свою очередь, уже тогда, лишь начиная с тридцатью товарищами партизанскую борь­Ста­лина, произнесенной по радно третьего ию­ля, на второй неделе войны. Оказавшись по обстоятельствам войны в глухом лесу без т старый чапаевец, старый большевик, председатель горсовета в Путивле, еще в мирные времена прозванный «дедом»,--знал там, в лесу лишь один приказ, одну ди­рективу: эту речь, Да еще наряду с этим приказ собственного ума и сердца, что было  временем, партией, четвертьвековой работой советского организатора-профессионала чет­вертью века революции. Вернемся, однако, к разговору в Кремле. Как ясно, хотя опять-таки скупо и скромно, тут зичност, Ко нием - Ковпак отвечает: надо подумать. Он, этот старый вожак, этот дед, очевидно, никогда не поступает сгоряча, И даже тут, в минуты исключительных переживаний, Ковпак верен себе, своему складу. Поду­майте», говорит Сталин Затем после неко­Карпат», Литер. «Октябрь»

вания Если и как как Для главы «В Кремле, характерно удив­ление, с каким Ковпак рассказывает про все, что с ним было в кабинете Сталина. На этих страницах проявилась драгоценнейшая для рассказчика способность удивляться. Ковпака изумляет не только Сталин. Ков­пак в этой главе находит интонацию удив­ления, говоря о самом себе, что, однако, ни в малейшей степени не делает его нескром­ным. К сожалению, в других частях повество­почти утрачен этот дар удивления. бы в книге не было главы о Сталине еще ряда превосходных мест, рассеянных, блестки чистого золота, по тексту, можно было бы подумать, что Ковпак … не рассказчик по натуре. Однако вряд ли это так Книга Ковпака, видно из подзаголовка и предисловия, представляет собой литературную запись живого рассказа с использованием, в до­полнение, всякого рода иных материалов, что проделал Е. Герасимов. Нашу призна­тельность за литературные удачи и достоин­ства книги Герасимов разделяет с Ковпа­ком. Но с него же, Герасимова, который для нас, литераторов, свой брат, у нас будет строгий профессиональный спрос. и Первым на мой взгляд, минусом книги яв­ляется отсутствие или, во всяком случае, недостаток драматичности. О борьбе неве­роятнейшего напряжения, о великих дела э книге порой повествуется так, словно и не было такого напряжения, словно дела эти невелики. Вот, например, первое выступление Ковпа­ка перед партизанами, его бойцами, высту­пление, где был предопределен особенный, советский, сталинский характер борьбы от­ряда, где уже содержалась, словно вчер­не, будущая славная история «ковпаков­цев». пришел». Это сказано, как заметит читатель, точ­ными, крепкими словами, но все же воздей­ствует не в полную силу, ибо данному эпи­зоду, как и многим другим, нехватает дра­матичности, Драма собственных пережива­ний и дум драма борьбы со слабостями у своих, без которой нет победы над врагом, здесь стерта, не извлечена на белый свет, «Я предупредил, что если кто пришел в лес, надеясь отсидеться здесь, и его нервы не выдерживают шума, кто хочет жить тихо,  БЕЗГРАМОТНОСТИ





С. А. Ковпак, «От Путивля до Герасимова. Журнал запись D. MM 3-4 1945.

ми, но у них идеи взвешены в пустоте, эмоциональной основы не имеют, Вот ка­кова, на мой взгляд, разница между писа­телем и читателем нашего времени. Этой разницей я и об ясняю все пороки современ­ной литературы». Именно этой эмоциональной грамотности в новой повести Слонимского и не оказа­лось! Отсюда все ее пороки, в том числе н стилистические. Ее образы, ее идеи как бы повисли в эмоциональной пустоте. Много пережили советские люди за время Отече­ственной войны. Душевная грамотность со­ветского читателя возросла во много раз. И как бы хорошо ни владел писатель сло­весной клавиатурой, как бы тщательно он ни пытался отобразить тот или иной период Отечестванной ее мюдей, веле за его поэтического подтекста, - разговора с чи­тателем «от сердца к сердцу» у писателя Худо, если писатель говорит «не по внутренней потребности, не от наболевшего сердца, а просто сочинительствует… …он отнюдь не писатель, а просто ремесленник, с изделиями которого критике делать не­чего…»- говорил Салтыков-Щедрин. Стоит ли литературной критике занимать­ся повестями, подобными «Стреле»? Можно ли отделаться от произведения, остав­ляющего читателя равнодушным, таким же равнодушным отзывом? Разумеется дел Мы не случайно цитировали Це Мечтая о литературе будущей Росс Щедрин не раз страстно подчеркивал, на­сколько интереснее, насколько труднее изображать положительных героев, чем персонажей отрицательных. Именно эта отдавать весь жар своего сердца, всю силу своего писательского темперамента Вот почему мы сочли нужным на кон­кретном примере повести Мих. Слонимско­го «Стрела» поставить вопрос об эмоцио­нальной грамотности. Отсутствие ее привело к тому, что в пове­сти опытного писателя вялые фразы, в со­четании с высокопарными оборотами, за­слонили от нас близких нам, живых и энергичных героев. А в результате получи­лось то бесстилие и бессилие произведения, на которое читатель реагирует одням про­стым но исчерпывающим словом: скучно. 3- Литературная газета

героев. Не случайно пятая главка повести «Стрела» открывается следующей фразой: «Если Леночка думала, что Билибин вклю­чил ее в бригаду для ее удовольствия, для приятной поездки, то ее ждало разочаро­вание». Так строится условно-разделительный силлогизм. Но в художественном произве­дении наличие таких условных силлогизмов невольно разоблачает внутреннююю незаин­тересованность писателя в душевном мире своих персонажей. 3.

ОБ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ 1. A. ЛЕЙТЕС

Шерстнев отвечал: - Да, это я и хотел сказать вам. Я вас полюбил, я понял, что я люблю вас, и мы должны жениться, Я уеду с обследователь­ской бригадой и… Леночка возмутилась, наконец». Из дальнейших страниц читатель узнает, что Леночка несколько дней колебалась и возмущалась. («Она была моложе и лучше всех в отделе. Товарки всегда говорили ей, и сама она чувствовала, какое она сокрови­ще. И вдруг к ней привязался этот фанта­зер!»). Вскоре, однако, колебания Леночки прократилнсь. Она вышла земуж на Шерст обследовательской бригады мостостроите­Шеретчева в момент нападения фашистов на нашу родину, она по-настоящему оцени­ла его, сроднилась с ним. Возмущение Леночки улеглось - она полюбила Шерстнева. Это естественно: она узнала и увидела его таким ким он был в жизни, Но недоумение читателя не может так же быстро улечься. Ведь он знакомит­ся с Шерстневым только по тем фразам, ка­кими писатель ведет повествование, только по тем репликам, какие автор вкладывает в уста герою. А эти фразы зачастую кажутся просто пародийными. Мы не ждем чтобы а ливый инженер-изобретателлюб«Стрелы» нет в свою секретаршу говорил с Ромео. Мы допускаем, что автор хотел пе­редать косноязычие поглощенного своими чем посредством романтических тирад, - можно передать поэзию влюбленности, Ведь то косноязычие, какое скажем сво ственно Левину, когда он обясняется в любви к Китти (если брать хорошо извест­ный классический пример), отнюдь не шар­жирует образ толстовского героя. Вся суть, однако, в том, что за прозаиз­мами Мих. Слонимского нет никакого ни поэтического, ни жизненного подтекста. За­думан образ деловитого и настойчивого инженера. Задуман образ еше наивной и душевно не сформировавшейся советской девушки. И вот механически сочиняется спена, где наспех, между производственным совещанием и обследовательской поездкой, инженер обясняется в любви своей секре­тарше, - сцена, явно смахивающая на ка­карикатуру.



Салтыков-Щедрин писал: «В литератур­ном произведении нет недостатка более не­стерпимого, чем вялость и безличность. Преувеличение, напыщенность, шаржи при­водят читателя в негодование, но иногда могут даже подкупить его; вялость всегда оставляет его равнодушным». Повесть Мих. Слонимского «Стрела» (на­печатанная в № 2-3 «Нового мира» за этот год) оставляет читателя равнодуш­ным. Ее начинаешь читать с чувством до­к авторскому таланту, с сщущением этот интерес, и повесть дочитываешь с трудом, словно отбываешь какую-то неиз­бежную, но скучную читательскую повин­ность. Существует старая, общеизвестная исти­на: в искусстве все жанры хороши, кроме скучного. Когда читатель находит, что по­весть скучна, то это уже само по себе служит достаточно суровым приговором ей. Этот приговор отнюдь не аннулируется и тогда, когда подобного рода скучная по­весть несет в себе интересный к своевре­менный замысел. Напротив. В последнем случае к читательскому равнодушию при­соединяется нечто более серьезное: обида. Обида за яркую тему, которая потускнела под пером литератора. Обида за хорошо знакомых нам, полных жизни и энергии героев, которые поскучнели на страницах тельные диалоги, бледные зарисовки, при­земистые образы. В своей новой повести «Стрела» Мих. Слонимский затрагивает волнующую тему. Это -- тема о том, как наши инженеры­строители в первые дии Отечественной войны оказались вынужденными разрушать то, что они сами же проектировали и сози­дали, лишь бы остановить продвижение немецких захватчиков в глубь страны. Но и в этой обстановке они оставались все те­ми же целеустремленными, оптимистич­ными, преисполненными творческой энер­гни людьми. Именно потому они и победили, Таков и герой «Стрелы» Слоним­ского - инженер Шерстнев, человек широ­кой изобретательской мысли, энергичный, инициативный, преданный родине. Отечест­венная война проверила его. В первые дни

войны он взорвал спроектированный и по­строенный им мост. Затем он становится командиром железнодорожного батальона, смелым, умелым производителем работ по восстановлению мостов, готовым выполнять любую военно-будничную работу. Таких людей, как Шерстнев, любишь в  мы давали отзыв о тех, с кого писал автор свой тилаж, - отзыв о них получился бы столь же положительным. Но ведь перед нами не только замысел, не только тема и фабула. Перед нами - литературное про­изведение. Поэтому позволим себе сразу начать с анализа того, что называется «художественной тканью» повести. Инженер Шерстнев полюбил свою сек­ретаршу-стенографистку Леночку. Об этом узнает читатель с первых же страниц по­вести. Сразу же после совещания (дело происходит в кануи войны), на котором ин­женер темпераментно отстаивал проект но­вого крана, Шерстнев делает ей предло­жение. Вот как это описывается в повести: 2. шагал по кабинету, заложив руки в карма­ны синих со смятой складкой брюк. Остано­вился перед Леночкой, расставив короткие ноги, небольшой, вз ерошенный, чернявый, и вдруг выпалил: - Я вас прошу быть моей женой, я люб­лю вас, вы это знаете, конечно. Я вас люблю… Все-таки это было неожиданно. Леночка воскликнула: - Оставьте, Николай Николаевич! Что вы право! - Мы женимся? Да? … говорил Шерст­нев и улыбался радостно. В улыбке лицо его принимало совершенно простодушное, почти ребячье выражение. Леночка спросила скромно и язвительно: - Это все, что вы хотели мне продикто­вать?

Собираемся ли мы, на основе анализа от­дельных фраз и оборотов повести Мих. Слонимского, констатировать его литера­турмую беспомощност стинстное цатипятилетним литературным стажем. Ав­тор талантливы книг «Шестой стрел­винэ», он прежде всего обладает профес­сиональными навыками беллетриста, и, как бы ни были неудачны многие места «Стре­лы», меньше всего хочется обличать ее автора в недостаточной грамотности, как литературной, так и технической, или упрекать его в недобросовестности. Мы не сомневаемся, что автор встречался с прототипами своей повести, добросовест­но заносил в свою записную книжку их спона кропотливо изучал материал, пра­вильно и продуманно распланировал свое произведение. Возможно, что именно эта литературная грамотность повести соблаз­нила редактора на ее опубликование, Как же иначе? Наличие современной и своевре­менной темы, положительных героев, пра­произведением, Правда, от этого она не стала художественным произведением, Оно не нашло живого отклика в читательском сердце, Ведь читателю недостаточно одной формальной грамотности, - от искусства он ждет чего-то более значительного. «Я совершенно четко чувствую, - пи­сал А. М. Горький в своем замечательном письме Всеволоду Иванову,заметное раз­личие в стеленях грамотности писателя и читателя. Говорю не о формальной гра­мотности, -- в этой области литератор, ко­нечно, «начитаннее» массового читателя Но есть другая грамотность - эмощиональная грамотность людей которые чувствуют себя строителями новых условий жизни……На­ши литераторы, люди эмоционально мало­или безграмотные, даже и тогда, когда они читали книги Ленина. Они знакомы с идея-№

32